Каталог статей.


Сепаратный мир. 11.

—   Вы все видите, как хромает Финеас, — громко произнес Бринкер, когда мы вошли. Получилось слишком громко и слишком грубо; мне захотелось двинуть ему как следует. Финеас выглядел ошеломленным. — Садитесь, — продолжил Бринкер, — в ногах правды нет. — Мы сели в переднем ряду, где уже устроились человек восемь-десять других учеников, смущенно улыбавшихся тем, которые возвышались на помосте.

 

Что бы ни задумал Бринкер, место он выбрал ужасное. В актовом зале не было ничего забавного. Я вспомнил, как сотни раз тупо таращился через эти окна на вязы Центрального выгона. Сейчас окна были затянуты чернотой ночи и имели мертвенный вид — были слепы и глухи. На обширном пространстве стен неясно вырисовывались очертания картин — портретов маслом покойных директоров, одного или двух основателей школы, былых заведующих кафедрами, какого-то легендарного спортивного тренера, которого никто из нас в глаза никогда не видел, некой дамы, совершенно нам неизвестной — благодаря ее наследству школа была существенно перестроена, — безымянного поэта, чье творчество, как считалось когда он учился здесь в школе, предназначалось в первую очередь грядущим поколениям; юного героя, давно анонимного, выглядевшего театрально в мундире времен Первой мировой, в котором он и погиб.

Я подумал, что в таком антураже любой розыгрыш обречен на провал.

Актовый зал использовался для общих лекций, дебатов, спектаклей и концертов; из всех школьных помещений в нем была самая плохая акустика. Я не мог разобрать, что говорил Бринкер. Он стоял на полированном мраморном полу перед нами, но лицом к помосту, и обращался к сидевшим за балюстрадой. Я различил лишь слово «расследование» и что-то насчет «нужд родины».

—    Что это за пустая болтовня? — сказал я, ни к кому не обращаясь.

—    Не знаю, — коротко ответил Финеас.

Бринкер повернулся к нам, продолжая говорить:

—   ...вина на партии, несущей ответственность. Начнем с короткой молитвы. — Он сделал паузу, обведя нас тем подозрительным взглядом, который использовал в такие моменты мистер Кархарт, и любезно пробормотал голосом того же мистера Кархарта: — Давайте же помолимся.

Мы все моментально и не задумываясь низко склонились вперед, упершись локтями в колени и приняв позу, в которой было принято обращаться к Богу у нас в школе. Бринкер поймал нас врасплох, а в следующий момент уже было поздно отступать, потому что он поспешно начал читать «Отче наш». Если бы в тот момент, когда Бринкер произнес: «Давайте же помолимся», — я ответил: «Иди ты к черту», — все могло быть спасено.

Потом наступила нерешительная полусерьезная тишина, а спустя несколько секунд Бринкер произнес:

—    Финеас, прошу.

Финни встал, пожав плечами, прошел вперед и встал между нами и помостом. Бринкер вытащил из-за балюстрады кресло и с изысканной вежливостью усадил в него Финеаса.

—    Просто своими словами, — сказал он.

—  Какими своими словами? — спросил Финни, изобразив свою фирменную гримасу, означавшую «ты идиот».

—  Я знаю, что их у тебя не особенно много, — со снисходительной улыбкой продолжил Бринкер. — Воспользуйся теми, которые ты узнал от Джина.

—    О чем я должен говорить? О тебе? Для этого у меня есть куча собственных

слов.

—  Со мной все в порядке. — Словно желая заручиться подтверждением, Бринкер обвел всех мрачным взглядом. — Жертва — ты.

—  Бринкер, — начал Финни сдавленным голосом, какого я никогда у него не слышал, — ты что, умом тронулся что ли?

—  Нет, — спокойно ответил Бринкер, — умом тронулся Чумной, другая жертва. Но сегодня мы расследуем твое дело.

—    Что за хрень ты несешь, о чем речь?! — вдруг вклинился я.

—   О несчастном случае с Финни. — Он говорил так, будто происходящее было делом естественным, самоочевидным и неизбежным.

Я почувствовал, как кровь ударила мне в голову.

—  В конце концов, — продолжил Бринкер, — война на дворе. И вот один солдат, которого страна уже потеряла. Мы обязаны выяснить, что случилось.

—  Просто для протокола, — подал голос кто-то с помоста, — ты ведь согласен с этим, Джин?

—  Я сказал Бринкеру сегодня утром, — начал я предательски дрожащим голосом, — что считаю это худшей.

—  А я ответил, — перебил меня Бринкер абсолютно спокойным и самоуверенным голосом, — что это послужит на благо Финни, — он добавил голосу задушевной искренности, — и тебе, кстати, тоже, Джин, если все будет до конца выяснено. Мы же не хотим, чтобы год заканчивался с какими-то тайнами, слухами и подозрениями, витающими в воздухе, правда?

Коллективный рокот согласия раздался в сумеречной атмосфере актового зала.

—   Что ты несешь?! — Музыкальный голос Финни был исполнен презрения. — Какие слухи и подозрения?

—   Это не существенно, — сказал Бринкер с важно-самоуверенным видом. Он этим упивается, с горечью подумал я, воображает себя воплощением Правосудия с весами в руке. Однако он забывает, что у Фемиды не только весы в руке, но и повязка на глазах. — Почему бы тебе просто своими словами не рассказать, что случилось? — продолжал Бринкер. — Ну, считай это просто блажью с нашей стороны, если хочешь. Мы вовсе не пытаемся кого-то в чем-то винить. Просто расскажи нам. Ты же знаешь, мы бы не стали тебя пытать, если бы у нас не было на то оснований... серьезных оснований.

—    Да нечего рассказывать.

—   Нечего рассказывать?! — Бринкер выразительно посмотрел на загипсованную ногу Финни и палочку, зажатую у него между колен.

—    А что? Я просто упал с дерева.

—   Почему? — поинтересовался кто-то с помоста. Акустика в зале была настолько плохой, а свет настолько тусклым, что я чаще всего не мог увидеть, кто говорит, и разобрать, что говорят. Видеть и слышать я мог только Бринкера и Финни, находившихся на широкой полосе мраморного пола между передними сиденьями и помостом.

—    Почему? — повторил Финеас. — Потому что оступился.

—    Ты потерял равновесие? — настаивал голос с помоста.

—    Да, — решительно ответил Финни. — Я потерял равновесие.

—    Ты всегда держал равновесие так, как никому в школе и не снилось.

—    Большое спасибо за комплимент.

—    Это вовсе не комплимент.

—    Тогда беру свою благодарность обратно.

—    Ты никогда не думал, что не просто так упал с дерева?

Это затронуло интересную тему, которую Финеас, видимо, давно прокручивал в голове. Я это понял по тому, что упрямое несговорчивое выражение впервые сошло у него с лица, сменившись неуверенным.

—   Забавно, — сказал он, — но с тех самых пор у меня такое чувство, будто дерево само это сделало. Такое у меня было тогда ощущение. Почти как если бы дерево стряхнуло меня.

Слышимость в зале была настолько плохой, что сама тишина в нем казалась гулкой.

—    Как будто на дереве был кто-то еще, да?

—   Нет, — непроизвольно вырвалось у Финни. — Не думаю. Он посмотрел в потолок. — Или был? Может быть, кто-то карабкался по стволу. Что-то я подзабыл.

На сей раз гулкая тишина стояла так долго, что я почувствовал: если она продлится еще немного, мне придется прервать ее, но тут послышался чей-то голос с помоста:

—    Кажется, кто-то говорил, что Джин Форрестер был.

—   Финни сам был там и знает все лучше, чем кто бы то ни было, — властно перебил Бринкер.

—    Ты ведь тоже был там, Джин, правда? — не унимался голос с помоста.

—    Да, — с интересом ответил я, — я тоже там был.

—    Ты находился. возле дерева?

Финни посмотрел на меня.

—   Ты был внизу, у подножья, правда? — спросил он не официальным, принятым в суде тоном, каким говорил до того, а дружеским.

Я очень внимательно изучал свои стиснутые руки, не в силах поднять голову и встретить его вопросительный взгляд.

—    Да, внизу.

—   Ты видел, чтобы дерево покачнулось или еще что? — продолжил Финни, слегка покраснев от нелепости собственного вопроса. — Я всегда хотел тебя об этом спросить, ну просто ради интереса.

Я сделал вид, что размышляю.

—    Нет, не припоминаю ничего подобного...

—    Дурацкий вопрос, — пробормотал он.

—    А я думаю, что ты был на дереве, — вклинился голос с помоста.

—  Ну конечно, — с раздраженным смешком ответил Финни. — Конечно, я был на дереве. или ты имеешь в виду Джина?.. Его там не было. ты хочешь сказать, что. или. — Финни с поколебленной честностью метался между мной и моим дознавателем.

—    Я имею в виду Джина, — подтвердил голос.

—   Конечно, Финни был на дереве, — сказал я, но, чувствуя, что больше не могу терпеть собственное замешательство, добавил: — а я стоял у подножья или, может быть, уже начал карабкаться по колышкам.

—  Как он может это помнить? — резко произнес Финни. — Там тогда такое началось.

—   Когда мне было лет одиннадцать, — серьезно сказал Бринкер, — парнишку, с которым я играл, сбила машина, и я помню все до мельчайших подробностей: где я стоял, какого цвета было небо, скрежет тормозов. Я никогда не забуду ни одной мелочи.

—    Ты и я — два разных человека, — сказал я.

—    Никто тебя ни в чем не обвиняет, — странным тоном произнес Бринкер.

—    Ну конечно, никто меня не обвиняет...

—  Не надо так нервничать. — Он попытался достичь трудного компромисса с самим собой: в его голосе звучало предупреждение мне, и в то же время он изо всех сил старался, чтобы другие этого не заметили.

—  Да нет, мы тебя не обвиняем, — спокойно сказал мальчик с помоста, но я так и остался стоять как подсудимый.

—   Мне кажется, я вспомнил! — воскликнул Финни. В его горящем взгляде чувствовалось облегчение. — Да, я помню, что ты стоял на берегу. Ты смотрел вверх, волосы прилипли ко лбу, и у тебя был тот самый глупый вид, какой бывает всегда, когда ты бултыхаешься в воде. Что ты тогда сказал? «Кончай выпендриваться там» или что- то еще из своих обычных «остроумных» дружеских замечаний. — Он выглядел совершенно счастливым. — А я, наверное, начал выпендриваться еще больше, чтобы позлить тебя. Что я тогда сказал? Что-то насчет нас двоих. Ах да, я сказал: «Давай совершим двойной прыжок», потому что подумал: если мы спрыгнем вместе, это будет нечто такое, чего раньше никогда не было, возьмемся за руки и прыгнем. — А потом как будто вдруг кто-то привел его в чувство пощечиной. — Нет, это было еще на земле, я сказал тебе это еще внизу. Я сказал тебе это, когда мы еще стояли на земле, а потом мы вместе начали карабкаться. — Он замолчал, не договорив.

—  Вместе, — осипшим голосом произнес тот, с помоста. — Вы начали карабкаться вместе, так? А он только что сказал, что стоял на земле!

—  Или лез по колышкам, — выкрикнул я. — Я сказал, что, возможно, уже взбирался по колышкам!

—   Кто еще там был? — тихо спросил Бринкер. — Там ведь был еще Чумной Лепеллье, не так ли?

—    Да, — ответил кто-то, — Чумной был там.

—   Чумной всегда очень точно запоминал детали, — продолжил Бринкер. — Вот кто мог бы нам точно сказать, кто где стоял, что на ком было надето, кто что в тот день говорил и какая была температура воздуха. Он мог бы все прояснить. Жаль.

На это никто ничего не ответил. Финеас сидел неподвижно, чуть склонившись вперед, почти в той же позе, в какой мы в Девоне всегда молились. Сидел довольно долго, потом поднял голову и неохотно посмотрел на меня. Я не ответил ему ни взглядом, ни жестом, ни словом. Наконец Финеас с трудом, словно это причиняло ему боль, выпрямился из своей молельной позы.

—  Чумной здесь, — сказал он так тихо, с таким неосознанным достоинством, что показался мне вдруг пугающе чужим. — Я видел, как он сегодня утром входил в офис мистера Кархарта.

—  Здесь?! Идите и приведите его, — тут же велел Бринкер двум ребятам, которые притащили нас сюда. — Если он еще не вернулся домой, он должен быть у мистера Кархарта.

Я молчал. Однако в уме машинально проделал серию быстрых умозаключений: Чумной опасности не представляет, никто ему не поверит; у Чумного проблемы с головой, а когда у человека проблемы с головой, он не понимает даже, чего сам хочет, и уж конечно не может свидетельствовать в подобном деле.

Двое ребят отбыли, и атмосфера сразу перестала быть гнетущей: предпринято некое действие, так что развязка близка. Кто-то начал подкалывать «капитана Марвела», призывая всех посмотреть, как он похож на девчонку в своей мантии. Марвел, капитан нашей футбольной команды, отмахивался руками и ногами двенадцатого размера, полы мантии взлетали, являя нам его крепкие бедра. Кто-то завернулся в красную бархатную штору и выглядывал из-за нее, словно какой-то придурочный шпион. Кто-то произносил длинную речь, перечисляя все правила, которые мы нарушили в ту ночь. А еще кто-то в своей речи объяснял, как при тщательном планировании мы можем еще до рассвета нарушить все остальные.

Но какой бы плохой ни была акустика внутри актового зала, снаружи она была прекрасной. Все разговоры и шумные игры прекратились через несколько секунд после того, как первый из нас, а это был я, услышал шаги возвращающихся посланников, которые приближались к нам по мраморной лестнице и коридору. Еще до того, как кто-то вошел, я абсолютно точно знал, что идут трое.

Чумной шел первым. Он выглядел неожиданно хорошо; лицо его светилось, глаза сияли, движения были энергичными.

—  Да? — произнес он отчетливым голосом, звонко прозвучавшим даже в этом глухом помещении. — Чем могу быть полезен? — Свой уверенный вопрос он адресовал почти, но не совсем, одному Финеасу, по-прежнему сидевшему перед балюстрадой в одиночестве. Финни пробормотал что-то слишком невразумительное для Чумного, и тот с темпераментным жестом повернулся к Бринкеру. Бринкер заговорил с ним в тщательно небрежной манере, понимая, что за ним наблюдают. Постепенно шум, поднявшийся в зале при виде троих пришедших, снова стал стихать.

Это Бринкер умел: он никогда не повышал голоса, но заставлял окружающих затихнуть так, что его голос без малейших усилий с его стороны становился отчетливо слышен.

—  ...значит, ты стоял близко к берегу и видел, как Финеас лезет на дерево? — говорил он, сделав, как я догадался, перед тем короткую паузу, чтобы шум окончательно стих.

—  Конечно. Прямо там, под деревом, и стоял. И смотрел вверх. Солнце было уже очень низко, и я помню, что оно светило мне прямо в глаза.

—    Значит, ты не мог. — вырвалось у меня, но я сумел остановиться.

Наступила короткая пауза, во время которой все уши, но не глаза, были

обращены ко мне, потом Бринкер продолжил:

—  И что ты видел? Ты вообще мог хоть что-нибудь видеть, несмотря на слепившее тебя солнце?

—   Ну конечно, — ответил Чумной своим новым, уверенным и фальшивым голосом. — Я просто приложил к глазам ладонь козырьком, вот так, — он продемонстрировал, — и мог все видеть. Я видел их обоих достаточно ясно, потому что вокруг них был сверкающий солнечный ореол. — В его голосе все отчетливей звучала какая-то задушевная искренность, словно он пытался удерживать внимание маленьких детей. — Солнечные лучи пронизывали пространство за ними, миллионы солнечных лучиков как стрелы проносились позади них, это было как... как стрельба из золотого ружья. — Он помолчал, чтобы дать нам время оценить глубину и точность этого сравнения. — Вот на что это было похоже, если хотите знать. А они двое казались там черными, как. как смерть, вокруг которой полыхал огонь.

Всем в его речи должно было быть слышно — неужели нет? — психическое расстройство. Все должны были почувствовать фальшь в его показной уверенности. Она же была видна любому дураку. Но что бы я ни сказал, это было бы воспринято как саморазоблачение; бороться за меня должны были другие.

—    Там — это где? — бесцеремонно перебил Чумного Бринкер. — Где стояли эти

двое?

—   На суку. — Раздраженный, подразумевавший «это же очевидно» тон Чумного должен был в их глазах свести на нет то, что он сказал; они же знают, что он никогда прежде так не говорил, и должны понять, что он изменился и не отвечает за свои слова.

—    Кто где находился там, на суку? Стоял ли один впереди, а другой сзади?

—    Ну конечно.

—    Кто был впереди?

Чумной шутливо улыбнулся.

—   Этого я видеть не мог. Там было просто две фигуры, которые из-за этих стреляющих за ними лучей казались черными, как.

—    Это ты уже говорил. Значит, ты не видел, кто стоял первым?

—    Нет, естественно, не видел.

—    Но ты видел, как именно они стояли. Где точно находился каждый из них?

—  Один стоял прямо возле ствола и держался за него. Я этого никогда не забуду, потому что ствол тоже был огромной черной фигурой, а его руки держались за него, как за якорь — ну, понимаете? — как будто он прицепился к единственному, что было надежным в водовороте огня, среди которого они стояли. А другой находился чуть ближе к концу сука.

—    И что случилось?

—    Потом они оба задвигались.

—    Как они задвигались?

—   Они задвигались. — Теперь Чумной улыбался очаровательной, чуть лукавой улыбкой, как ребенок, предвкушающий, что вот сейчас он скажет нечто умное и всех поразит. — Они задвигались как мотор.

В повисшей за этими словами недоуменной тишине я начал медленно распрямляться.

—   Как мотор?! — На лице Бринкера отразилась борьба между изумлением и раздражением.

—   Я не знаю, как называется такой мотор, но в нем два поршня. Как он называется? Ну, в общем, в таком моторе сначала один поршень опускается, а потом другой. Тот, что стоял возле ствола дерева, на секунду опустился, как поршень, и тут же вернулся в исходное положение, а потом второй опустился — и упал.

Кто-то на помосте воскликнул:

—    Из-за того, кто двинулся первым, второй потерял равновесие!

—    Наверное. — Чумной стремительно терял интерес к разговору.

—  Тот, который упал, — медленно произнес Бринкер, — то есть Финеас, двинулся первым или вторым?

Выражение лица у Чумного стало хитрым, голос зазвучал решительно.

—   Я не собираюсь впутываться в это дело. Я не дурак, вы знаете. И не стану вам все рассказывать, чтобы потом это обернулось против меня. Вы всегда меня за дурака держали, скажете нет? Но я больше не дурак и знаю: располагать информацией опасно. — Он все больше распалялся. — С какой стати мне вам все рассказывать?! Только потому, что вам это на руку?

—    Чумной, — умоляюще произнес Бринкер, — Чумной, это очень важно.

— Я тоже очень важен, — тонким голосом взвизгнул тот. — Вы никогда этого не сознавали, но я тоже важен. Это ты дурак, — он посмотрел на Бринкера проницательным взглядом, — ты делаешь все, что кто захочет и когда захочет. Вот теперь и побудь дураком ты. Ублюдок.

Незаметно для всех Финеас встал.

—  Мне все равно, — прервал он происходящее ровным голосом, таким глубоким и насыщенным, что он заглушил все остальные. — Мне все равно.

Я рванулся к нему со своей скамейки.

—    Финеас!..

Он резко качнул головой, закрыл глаза, а потом повернулся и посмотрел на меня; его лицо представляло собой красивую маску. — Мне все равно. Не бери в голову. — И пошел по мраморному полу к выходу.

—  Подожди минутку! — крикнул Бринкер. — Мы еще не все услышали. У нас еще не все факты собраны!

Эти слова привели Финеаса в ярость. Он развернулся, словно на него напали сзади.

—  Ты получил все недостававшие факты, Бринкер! — крикнул он. — Все твои факты теперь у тебя на руках! — Я никогда не видел Финни кричащим. — Ты собрал все долбаные факты в этом мире! — И он опрометью бросился за дверь.

Прекрасная акустика снаружи донесла до нас звук его торопливых прерывистых шагов и стук палочки, сначала из коридора, потом с первых ступеней мраморной лестницы. А в следующий момент эти звуки потонули в чудовищном общем грохоте тела, покатившегося вниз по белым мраморным ступеням.