Каталог статей.


Сепаратный мир 10

Тем вечером после ужина Бринкер явился к нам с очередным официальным визитом. К концу учебного года наша комната имела обшарпанный вид места, где два человека слишком долго жили, не обращая никакого внимания на то, что их окружает. Наши койки под красно-коричневыми хлопковыми покрывалами, стоявшие у противоположных стен, были продавлены.

рекомендуем техцентр

Стены, далеко не такие белые, как положено, отражали наши забытые теперь интересы: над койкой Финни были скотчем приклеены газетные фотографии встречи Рузвельта и Черчилля («Это два самых важных старика, — объяснял он, — которые собрались, чтобы придумать, что врать нам о войне дальше»). Я над своей постелью давным-давно пришпилил картинки, которые были призваны явить миру наглую ложь о моем происхождении, — слезливо­романтичные виды плантаторских усадеб, поросшие мхом деревья под луной, лениво извивающиеся между негритянскими лачугами пыльные дороги. Когда меня спрашивали о них, я изображал акцент, свойственный жителям города, расположенного тремя штатами южнее моего собственного, и, не утверждая этого прямо, давал понять, что это мое старое родовое гнездо. Но к настоящему времени у меня уже не было нужды в этой живописно-фальшивой самобытности; я обрел ощущение своего реального веса и достоинства, набрался нового опыта и повзрослел.

— Как Чумной? — поинтересовался Бринкер, входя[1].

—    Да, — подхватил Финеас, — я тоже хотел это спросить.

—   Чумной? Ну, он... он в отпуске. — Однако собственное отвращение к тому, что я вводил людей в заблуждение, уже не давало мне покоя. — По правде говоря, он в самоволке, просто удрал без разрешения.

—    Чумной?! — одновременно воскликнули оба.

—   Да. — Я пожал плечами. — Чумной. Он больше не тот крольчонок, которого мы знали.

—  Никто не может так измениться, — сказал Бринкер своим недавно приобретенным безапелляционным тоном.

—   Бьюсь об заклад, что ему просто не понравилось в армии, — сказал Финни. — Да и чему там нравиться? Какой в ней смысл?

—  Финеас, — с достоинством произнес Бринкер, — пожалуйста, избавь нас на этот раз от своих инфантильных лекций о международном положении. — И обращаясь ко мне, добавил: — Ему просто было страшно там оставаться, да?

Я прищурился, как будто глубоко задумался над ответом, и наконец сказал:

—    Да, думаю, можно и так сформулировать.

—    Он запаниковал.

Эту реплику я оставил без ответа.

—   У него, наверное, крыша съехала, если он это сделал, — энергично заявил Бринкер. — Держу пари, он просто спятил, да? Вот что случилось. Чумной обнаружил, что армия — это для него слишком. Я слышал о таких парнях. Наступает момент, когда они утром не встают с постели вместе со всеми, а просто лежат и плачут. Спорим, что с Чумным произошло нечто подобное. — Он посмотрел на меня. — Я прав?

—    Да. Прав.

Бринкер так энергично, с таким энтузиазмом добивался правды, что я выдал ее ему без особых сомнений. И как только Бринкер ее получил, он разразился причитаниями:

—  Черт бы меня побрал! Будь я проклят! Старина Чумной. Тихий добрый Чумной. Безответный старина Чумной из Вермонта. Он же совершенно не приспособлен ни к какой борьбе. Должен же был кто-то понять это, когда он собрался записываться в армию. Бедняга Чумной. Как он себя ведет?

—    Много плачет.

—   О, господи. Что за напасть на наш класс! Еще и июнь не наступил, а у нас уже двое вне игры.

—    Двое?

Бринкер на секунду замялся.

—    Ну, еще же Финни.

—  Да, — согласился Финни своим самым глубоким и самым музыкальным голосом, — еще и я.

—    Финни не вне игры, — сказал я.

—    Конечно, вне.

—    Да, я вне игры, — подтвердил Финни.

рекомендуем техцентр

—  Было бы вне чего быть! — Я постарался, чтобы выражение моего лица соответствовало задушевности голоса. — Это же не война, а просто жульничество, сварганенное старичьем. — Произнося свою тираду, я не сводил глаз с Финни, но у меня кончился заряд. Я ожидал, что он подхватит мои слова, привычно развернет историю о государственных деятелях-заговорщиках и обманутой публике, повторит свою знаменитую шутку, наподдаст миру под зад. Но он сидел, упершись локтями в колени и глядя в пол. Потом он поднял свои широко расставленные глаза, улыбка вспыхнула и тут же потухла на его лице, и он тихо пробормотал:

—    Конечно. Никакой войны нет.

Это было одно из немногих ироничных замечаний, какие когда-либо делал Финеас, и им он положил конец всем своим затейливым выдумкам, которые поддерживали нас всю зиму. Отныне факты были восстановлены в правах, и остались в прошлом все фантазии вроде Олимпийских игр тысяча девятьсот сорок четвертого года от Рождества Христова, закрывшиеся, не успев открыться.

<...>

Однажды, после того как утром в часовне морской офицер привлек внимание многих учеников выступлением, посвященным службе в морских конвоях, Бринкер на выходе, в вестибюле, положил руку мне на затылок и подтолкнул меня в комнату, использовавшуюся для занятий на фортепьяно. Комната была оборудована звукоизоляцией, а арочную дверь он за собой плотно закрыл.

—  Ты ведь откладываешь поступление в армию по одной-единственной причине, — с ходу заявил он. — Сам знаешь по какой, правда?

—    Нет, не знаю.

—    Ну, так я знаю. И скажу тебе. Из-за Финни. Ты его жалеешь.

—    Жалею?!

—  Да, жалеешь. И если ты не изменишь своего к нему отношения, он начнет сам себя жалеть. Заметил, что кроме меня никто никогда не упоминает о его ноге? Если так будет продолжаться, он со дня на день впадет в слезливую сентиментальность. Чего ради все так церемонятся? Он калека, это факт. И ему нужно с этим смириться, но он никогда этого не сделает, если мы не начнем вести себя с ним естественно, даже подшучивать иногда над его увечьем.

—    Ты несешь такую чушь, что я не могу даже. не хочу слушать тебя. Бред какой-то.

—    Тем не менее, я намерен впредь поступать именно так.

—    Нет. Ты этого не сделаешь.

—    Черта с два. И твое разрешение мне не требуется.

—    Я его сосед по комнате и лучший друг.

—  И ты был там, когда это случилось. Я знаю. Но мне на это плевать. И не забывай, — он сурово посмотрел на меня, — ты сам в этом заинтересован. Я имею в виду, что тебе самому было бы лучше, если бы все, что касается несчастного случая с Финни, выяснилось и было забыто.

Я почувствовал, что мое лицо исказила такая же гримаса, какая появлялась на лице Финни, когда его что-то особенно раздражало.

рекомендуем техцентр

—    Что ты хочешь этим сказать?

—  Не знаю. — Он пожал плечами и хмыкнул. — И никто не знает. — Потом многозначительное выражение исчезло с его лица, и он добавил: — Если только не ты сам. — Его губы сжались в прямую линию, лицо утратило всякое выражение, и больше он не сказал ничего.

Я понятия не имел, что может сказать или сделать Бринкер. Прежде он всегда говорил и делал все, что приходило ему в голову, потому что не сомневался: что бы ни пришло ему в голову, он прав. В мире дискуссионного клуба «Золотое руно» и Комитета по делам детей из малообеспеченных семей это никаких проблем не создавало. Но теперь меня пугала его непреклонная прямолинейность.

Вернувшись из часовни, я застал Финни в общежитии, он перекрыл лестницу, и все, кто хотел подняться наверх, должны были под его руководством петь гимн «Могучая крепость — наш Бог». Не было на свете другого начисто лишенного слуха человека, который любил бы музыку так, как Финеас. Похоже, увечье усугубило его любовь; он обожал все без разбору — Бетховена, последний лирический шлягер, джаз, церковные гимны. Все это было для Финеаса глубоко музыкально.

«Когда враг окружает, нахлынув, как поток. — неслось над полем в темпе футбольного марша, — его Ты побеждаешь, рассеяв, как песок».

—  Все было хорошо, — сказал в конце Финни, — фразировка, ритм и все такое. Но я не уверен в тональности. Навскидку я бы сказал, что нужно на полтона ниже.

Мы пошли к себе в комнату. Я сел за перевод Цезаря, который делал для него, поскольку ему предстояло сдать экзамен по латыни, без этого он не получил бы аттестата. Мне казалось, что я оказываю ему весьма полезную услугу.

—    Происходит ли там что-нибудь волнующее? — спросил он.

—  По-моему, эта глава довольно интересна, — ответил я, — если я правильно ее понимаю. Она о внезапном нападении.

—    Почитай мне.

—  Ну, давай посмотрим. Начинается так: «Когда Цезарь увидел, что враги уже несколько дней остаются в своем лагере, прикрытом болотом и от природы защищенном, он послал письмо Требонию с приказом...» В тексте нет «с приказом», но это подразумевается, ты ведь знаешь.

—    Конечно. Давай дальше.

—    «.с приказом идти с тремя легионами ускоренным маршем на соединение с ним». «С ним» значит с Цезарем, конечно.

Финни посмотрел на меня стеклянным взглядом и сказал:

—    Конечно.

—  Итак, «.с приказом идти с тремя легионами ускоренным маршем на соединение с ним; сам же он. — то есть, Цезарь, — послал кавалерию для отражения внезапных неприятельских набегов. Теперь, когда галлы поняли, что происходит, они послали отряд своих отборных пеших воинов, чтобы устроить засады; и те, несмотря на потерю своего начальника Вертиска, настигли наших конников, привели их в замешательство и гнали до самого лагеря».

—   Сдается мне, это то самое, что мистер Хорн называет «грязным переводом». Что это значит?

—    Что дела у Цезаря в тот раз пошли не лучшим образом.

—    Но он же в конце концов победил.

—  Разумеется. Если ты имеешь в виду кампанию в целом. — Я запнулся. — Он победил, если ты веришь, что Галльская война происходила в действительности.

С самого начала Цезарь был исторической личностью, в существование которой Финеас категорически отказывался верить. Затерянный в глубине двух тысячелетий, носитель мертвого языка и повелитель мертвой империи, проклятье и бич всех школьников, Цезарь, по его мнению, был большим тираном для Девона, чем некогда для Рима. Финеас совершенно искренне «имел личный зуб» против Цезаря и ярился главным образом из-за того, что был убежден: ни Цезаря, ни Рима, ни латинского языка в жизни никогда не существовало.

рекомендуем техцентр

—   Если ты веришь, что некий Цезарь когда-либо действительно жил, — добавил я.

Финни встал с койки, поразмыслив, взял палку и странно посмотрел на меня. Мне показалось, что он сейчас рассмеется.

—   Естественно, я не верю книгам и не верю учителям. — Он сделал несколько шагов. — Но я верю — и это для меня важно — тебе. Я знаю, что ты — лучше всех. — Я ждал, не произнося ни слова. — И ты рассказал мне о Чумном — что он сошел с ума. Поэтому пришлось это признать. Чумной сошел с ума. И вот когда я это понял, я осознал, что война реально существует, и эта, и все остальные. Если война может кого- то свести с ума, то она реальна. Да, наверное, я всегда это знал, но не принимал. — Он положил ногу — маленький гипсовый слепок с металлической пластиной под ступней для ходьбы — на койку возле меня. — Признаться честно, поначалу, когда ты рассказывал мне о Чумном, у меня возникли сомнения скорее на твой счет. Конечно, я тебе поверил, — поспешно добавил он, — но ты, знаешь ли, человек нервный, и я подумал: может, у тебя немного воспалилось воображение там, в Вермонте? Может, Чумной не такой уж чокнутый, как тебе показалось? — Финни попытался выражением лица подготовить меня к тому, что собирался сказать дальше: — А потом я сам увидел его.

Я не поверил своим ушам.

—    Ты видел Чумного?!

— Я видел его сегодня утром, после службы. Он. ты знаешь, у меня воображение не воспаленное, но я видел Чумного, прятавшегося в кустах возле часовни. Я выскользнул через боковую дверь, как обычно — чтобы избежать толкучки, — и увидел Чумного, он наверняка меня тоже заметил, но не сказал ни слова. Просто смотрел на меня так, будто я — горилла или еще кто-нибудь вроде этого, а потом нырнул в офис мистера Кархарта.

—   Так или иначе, — продолжил Финни, — в тот момент я понял, что война идет настоящая.

—    Да, думаю, эта война настоящая. Но твоя мне нравилась больше.

—    Мне тоже.

<...>

Бринкер в сопровождении трех своих соратников в большом волнении явился к нам в комнату тем вечером в десять ноль пять.

—    Идемте с нами, — сказал он решительно.

—    Уже был отбой, — возразил я.

—    Куда? — одновременно спросил Финни с большим интересом.

—   Увидите сами. Ведите их. — Его друзья не слишком деликатно приподняли нас и потащили к лестнице. Я думал, что намечается какой-нибудь грандиозный финальный розыгрыш: старший класс покидает школу под фанфары — мы украдем язык школьного колокола или привяжем корову в часовне.

Но они повели нас к Первому корпусу — несколько раз горевшему и восстанавливавшемуся, но всегда называвшемуся Первым корпусом Девонской школы. В нем находились только классные комнаты, поэтому в столь поздний час он пустовал, что заставило нас почувствовать себя еще плутоватей. Внушительная связка ключей, оставшаяся у Бринкера с тех пор как он был старостой класса, тихо звякнула, когда мы подошли к парадной двери, над которой красовалась латинская надпись: «Сюда приходят мальчики, чтобы стать мужчинами».

Ключ повернулся в замке, мы вошли и очутились в зыбкой сомнительной реальности вестибюля, знакомого нам только в дневном освещении и при большом стечении людей. Наши шаги виновато отражались от мраморного пола. Мы проследовали через вестибюль к призрачной анфиладе окон, по бледному маршу мраморных ступеней повернули налево, еще раз налево, прошли через двое дверей и очутились в актовом зале. Одна из знаменитых девонских люстр с подвесками в виде мерцающих «слез» сеяла тусклый свет из-под высокого потолка. Через весь зал, ряд за рядом, вплоть до высоких смутно просматривавшихся окон, тянулись черные скамьи в колониальном стиле. В дальнем конце был устроен помост, отгороженный от зала невысокой балюстрадой. На помосте сидело человек десять старшеклассников, все в черных выпускных мантиях. Наверное, будет что-то вроде школьного маскарада, подумал я, с масками и свечами.

рекомендуем техцентр



[1] Элвин Лепелье, записавшись в армию, сбежал из нее, и Джин Форрестер навещал его дома.