Каталог статей.


Бег времени. 37

Непобедимый

пятисот тысяч пехотинцев, ста пятидесяти тысяч всадников и семисот военных кораблей?

 

Когда Кокс, все еще на коленях, открыл глаза, он увидел перед собою лишь встревоженных товарищей и на почти­тельном расстоянии — Джозефа Цзяна. Очевидно, и перево­дчик полагал, что слез надо остерегаться, как жидкого желе­за. Император исчез, а о его возлюбленной напоминал только легкий след аромата, который сквозь время и про­странство увел Кокса в глубины его тоски и воспоминаний.

Ничего? Кокс вправду не сознавал ничего, что происходи­ло у него на глазах? Император молча отвернулся, сказал Мер­лин, и вышел из дома в снег, более не взглянув на колонну в комнате. И не задал ни одного из вопросов, какие намеревал­ся задать. Красавица в мехах безмолвно поспешила за ним, да­же хотела, как послушная девочка, закрыть за собою дверь, но ветер успел намести через порог несколько пригоршней сне­га. И она отказалась от этого намерения, чтобы не отстать от своего господина, и исчезла следом за Всемогущим.

В первые недели после этого визита — недели мягкой оттепе­ли, когда с горных кряжей в долину ручьями сбегала студеная талая вода, понизившая температуру горячей реки и сокра­тившая все надписи из испарений и облаков, — ближние к власти круги не давали о себе знать. Не приходили ни манда­рины, ни секретари, не поступало ни посланий с император­ской печатью, ни длинных вопросников по поводу часов веч­ности, заполнять которые надлежало только на коленях.

Казалось, и для английских гостей, которых двор ненави­дел и которым завидовал, Цяньлун снова исчез в тех недости­жимых далях, где он и для прочих своих подданных зачастую лишь угадывался, но всегда оставался незрим, как божество, в которое можно веровать, но существование которого удо­стоверялось лишь великолепием храмов и дворцов да беспо­щадными священнослужителями.

Между тем Кокс уже не сомневался, что пророчества Цзя­на исполнятся, как только часы будут завершены. Заказчик уничтожит его, а возможно, и его товарищей, ибо смертным нет места подле этого творения. Но он молчал, ни слова не говорил ни Мерлину, ни Локвуду, а те не понимали, почему после стольких месяцев усиленной работы, нацеленной на выигрыш времени, мастер теперь норовил добавить то со­вершенно излишнее улучшение, то новый орнамент.

Отделка! К чему это промедление? Ведь часы готовы. Или почти готовы. А что после последнего визита, когда мастер пал на колени перед придворной дамой в мехах, Великий бо-

 

лее не появлялся, скорее всего означало, что он давным-дав­но убедился, что желание его благополучно удовлетворено, исполнено, и ждет лишь вести о полном завершении. И как раз теперь Алистер Кокс начал мешкать.

Пенелопа, сказал Мерлин Коксу в один из этих дней за завтраком, ты помнишь Пенелопу?

По заказу эдинбургской наследницы одной из шотланд­ских текстильных мануфактур Кокс и Мерлин в первый год их совместной работы изготовили большие, в центнер ве­сом, настольные часы в виде посеребренной модели ткацко­го станка. Они назвали автомат в честь Пенелопы, стойкой спартанской царевны и верной жены неверного скитальца Одиссея. Пенелопа ткала и ткала погребальный покров для своего свекра Лаэрта, чтобы не подпускать к себе женихов, которые много лет, пока ее муж в Трое и в иных далеких кра­ях купался в крови, домогались, чтобы она назвала одного из них своим мужем и — царем Итаки.

Время, говорила Пенелопа, ей нужно время. Только когда погребальный покров будет готов, она примет решение. А са­ма тайком ночь за ночью вновь распускала дневное тканье, чтобы выиграть время, нет, остановить его — пока ее не вы­дала служанка, впоследствии за это повешенная.

Под тиканье упорца эдинбургский автомат равномерны­ми толчками выдвигал из своего нутра тканый ковер из мед­ных, золотых и серебряных нитей; к каждому полнолунию искристый килим был полностью готов, а затем ряд за рядом вновь уходил в постав, распускался и к следующему новолу­нию исчезал. Автоматическое тканье начиналось снова.

Кристоф Рамсмайр. Кокс, или Бег времени

Берешь пример с нашей Пенелопы? — еще раз спросил Мерлин. Ведь Кокс, отодвинув поданный в почти прозрачной фарфоровой миске суп из ростков бамбука, настаивал на не­обходимости заменить в часах рубины с Малайского архипе­лага алмазами из Кхмерского царства. А вдобавок перечислил ряд шестеренок, насчет которых не был уверен, что они вы­держат первые два грядущих столетия, и которые думал заме­нить сплавами, по прочности и гибкости сравнимыми с да­масской сталью.

Император определенно отнесется к этому с пониманием, пусть даже работа несколько затянется. Разве не убедился он собственными глазами, что завершение труда уже не остано­вить, это лишь вопрос времени, в точности не определимого,

 

однако, безусловно, короткого? Что ни говори, путь к цели вел через области механики, куда доселе никто не ступал.

Но каковы бы ни были доводы — подобно осаждаемой же­нихами царице Итаки, Кокс не мог ни сдержать время, ни за­тянуть на неопределенный срок или до бесконечности окон­чание работы. И как знать, быть может, теперь Цзян играл роль предательницы-служанки и донес тайной канцелярии о и без того неопровержимом факте, что английский мастер саботирует завершение собственной работы.

Как в военных, так и в дипломатических кругах уже считали Жэхол новой столицей державы, когда в первые весенние дни в Павильон Четырех Мостов внезапно явился посланец императора, и англичанам пришлось наконец назвать при­чины затягивания работы, которые Цзян изложил на бу­маге.

Неровный, дисгармоничный ход при испытаниях вызвал необходимость, диктовал Кокс под удивленными взглядами товарищей, заменить неожиданно непрочные материалы бо­лее долговечными. Замене подлежали и стеклянные цилинд­ры, с целью увеличить ртутную поверхность. И наконец, при­шлось изготовить изнашивающиеся детали повышенной прочности, чтобы их долговечность радовала Владыку Деся­ти Тысяч Лет и в далеком, далеком будущем. Однако посколь­ку подобного механизма никогда раньше не строили, надо было учитывать и новый, доселе неведомый опыт, причем порой случались и ошибки. Ведь, хотя часы вечности уже функционировали так, как предписывали чертежи конструк­ции, их строителям надлежало позаботиться и о будущем, о далеком будущем, доживет до которого только бессмертный.

Но теперь, как показывает визит посланца, пора ставить точку. Определенно пора. От императора новых знаков не поступало, и товарищи Кокса за трапезами и за работой уже начали выражать сомнения, было ли на самом деле все то, о чем они вспоминали: визиты Высочайшего, многочислен­ные доказательства его милости, его появление зимним ут­ром, когда он в сопровождении женщины отворил дверь мас­терской, возможно собственными руками... император, использующий собственные руки!

Правда ли все это? Или обуянные жестокой ревностью, полные ненависти придворные сановники сыграли с ними злую шутку и заставили поверить, что они стоят перед Влады­кой Десяти Тысяч Лет, Отрешенным, Недостижимым, тогда как на самом деле с ними говорил и задавал вопросы актер или переодетый чиновник?

 

Актер? Что за идея. Никто бы не дерзнул, сказал Цзян, ни­кто во всем земном круге, где властвует Китай, никогда бы не дерзнул копировать Сына Неба, даже наедине с собой, в оди­ночестве и тайком, даже в одиночестве далеко в море или в одиночестве далеко в пустыне... Нет, никто и помыслить не мог сыграть такую роль. Что случилось, то случилось. Однако теперь... теперь, разумеется, не актер, а сам император тре­бовал исполнить обещанное. Он распространил свое терпе­ние на долгие сроки и сезоны года и ради этого задержал ле­то, сам бег времени. Но теперь знаки свидетельствуют, что и это лето с его осенними красками, студеным оцепенением и снежными бурями закончится.

Из Юньнани прибыл караван из пятидесяти двух слонов, которых навьючат грузом возвращения из остановленного времени. В самых тайных кругах вокруг императора явно взя­ли верх советники, желавшие отделить завершение чудовища в Павильоне Четырех Мостов и длительное пленение двора в Жэхол е.

Пусть английские чародеи остаются в Монголии, тогда как император пойдет своим путем, не тревожась о возмути­тельных сроках поставки! Эти треклятые часы можно либо незавершенными погрузить на слона, либо пусть они гниют в Жэхоле или наконец пойдут — придворной жизни они бо­лее препятствовать не будут, не имеют права. И потом, сло­ны: разве генералы таким образом не обеспечили императо­ра новой огромной игрушкой, доселе невиданной на полях сражений его воли? По дороге в Бэйцзин, наверно, станет яс­но, вправду ли так легко, как сулят махуты, включить этих ве­ликанов в боевые порядки императорской армии и тем при­дать войскам Владыки Горизонтов новый, устрашающий, топочущий, непобедимый облик.

Итак, двор вернется в Бэйцзин на спинах слонов и тысяч коней и верблюдов, в портшезах и бесконечном караване те­лег, фургонов, грузовых повозок и вернет Запретному город)7 его права, которыми он так долго, слишком долго не пользо­вался. Время должно возобновить свой бег и возобновит его.

Perpetuum mobile. Не говоря о нем ни слова, Кокс начал в эти дни спрашивать себя, вправду ли ради исполнения много­векового стремления, исполнения своих (!) мечтаний он в итоге готов рискнуть возвращением в Англию, своей жизнью и жизнью товарищей. Может ли он, должец ли примириться со смертью ради механизма, который единственный из все­го, что он благополучно довел до конца, заслуживал название дела всей жизни?

Дни стали длиннее. В парках лишь кое-где еще лежали снежные островки, а сквозь тонкие клубы пара, поднимав­шиеся с речного берега, постоянно доносились хриплые крики зимородков, негодующих на ожившую конкуренцию приречных дроздов, когда Кокс однажды после бессонной ночи изложил товарищам спасительную мысль, которая из­бавила его от вопроса о цене его мечтаний.

Проблема, которую ни Мерлин, ни Локвуд никогда не ощущали как опасность, решалась необычайно просто. Но предложение мастера обоим понравилось:

А: Круглая ручка из горного хрусталя для открывания восьмигранной колонны.

Б: Шлифованный конус из флинтгласа для блокирования или освобождения тока ртути.

В: Линейный валик из позолоченного осмия.

Г: Шпиндель с винтовой нарезкой, из оцинкованной горя­чим способом дамасской стали.

Д: Платиновое установочное кольцо.

Эти пять дополнительных деталей, уложенные на шелко­вой подкладке ларца из змеиного дерева, сказал Кокс, надоб­но передать императору вкупе с руководством, каллиграфи­чески начертанным Цзяном, и с известием, что великое творение завершено.

Только установив в нужные места эти пять ключевых дета­лей, можно запустить часы в ход. И никто иной, как Власте­лин Мира, таким образом тоже становился теперь часовых дел мастером, механиком и, значит, завершителем чуда. А не­сколько английских механиков, помогавшие ему, будут впра­ве беспрепятственно и с миром вернуться домой.

Вернуться домой? — спросил Мерлин. Другой работы для нас здесь не будет?

А что нам еще делать после таких трудов? — сказал Кокс.

Солнечные часы, сказал Локвуд, песочные часы. Или во­дяные?

Впервые за все время при императорском дворе англий­ские гости расхохотались, как только Мерлин хихикнул. Во­дяные часы! Может, сразу паровые, для определения иде­ального времени готовности яиц всмятку, сваренных к завтраку?

Цзян не понял, что в этом разговоре смешного, и потому не улыбнулся. Накануне Кокс попросил его разузнать, под­твердился ли принесенный в Жэхол слоновьим караваном слух, что угодивший в тайфун корабль голландской Ост-Инд­ской компании привели в гавань Циньхуандао и в ближай­шие недели его обошьют свинцом и отремонтируют, а затем

 

он опять выйдет в море, с грузом фарфора, чая и шелка, и возьмет курс на Роттердам.



 Имеется в виду венский или немецкий центнер, равный 50 кг.