Каталог статей.


Бег времени. 36

С тех пор как Цзян второй раз предостерег, что создатель ча­сов вечности подобно святотатцу возвышает себя над Влады­кой Десяти Тысяч Лет и с завершением своего труда достиг­нет и конца собственной жизни, Кокс и его товарищи больше не говорили об этой опасности.

рекомендуем сервисный центр

Мерлин, правда, из­редка посмеивался над ревностью придворных, которая в Павильоне Четырех Мостов скорее угадывалась, чем ощуща­лась или замечалась на самом деле, однако видел в ней не бо­лее чем опасность напраслины, каковую легко опровергнуть.

Но нападение на гостей императора в стенах летней рези­денции? Такое преступление, говорил Мерлин, определенно заставило бы несчетных придворных бояться, что тайная кан­целярия проведет дознание и до смерти их запытает — если по законам лета и не здесь, в Жэхоле, то рано или поздно в застен­ках Бэйцзина.

Кокс, хотя и он тоже, казалось, забыл предостережение Цзя­на, втайне и с каждым очередным рабочим днем, приближав­шим завершение их трудов, все тверже верил, что переводчик прав: ведь уже сейчас император предпочитал оставаться с часа­ми наедине. А чего еще мог желать от конструктора автоматов Повелитель Времени или вообще какой-нибудь заказчик после такой вот работы?

Эта стеклянная колонна — все, что могло создать искусство часовых дел мастеров сейчас и, конечно, в далеком грядущем, все, о чем всю жизнь мечтали Кокс и ему подобные и о чем по-прежнему мечтали в других местах на свете, где ничего не ве­дают о триумфе в Жэхоле: perpetuum mobile. Если когда-нибудь вообще был придуман и построен механизм, заслуживающий такого Наименования, то таковым является эта колонна, кото­рая со времени последнего визита императора и по его указа­нию светилась, словно алтарь, в соседней комнате мастерской.

Даже если бы все физики Англии и Китая, вместе взятые, могли выдвинуть возражение, что эта колонна не содержит замкнутой системы, которая, однажды приведенная в движе­ние, лишь собственной силой будет продолжать свою работу, что она зависит от подъема и падения атмосферного давле­ния, как от подтягиваемой гири, и таким образом не заслужи­вает называться мечтою, но, как и Кокс, они не могли не знать, что целиком замкнутые системы в этом мире сущест­вовать не могут, а потому остаются для человека столь же не­достижимы, сколь престол Господень.

Но эти часы, способные отмерить и показать каждый час жизни и смерти своих создателей и их потомков до самого отдаленного будущего, причем уже без участия человека, как нельзя ближе подошли к механическим чудесам, о каких меч­тали люди. И по сравнению с преходящей длительностью ор­ганической жизни их долговечность ближе к представлению о вечности, чем наши представления о всех героях и святых, которыми сегодня восхищались, а завтра низвергали с пьеде­сталов, крошили мотыгами или сжигали на костре.

И пусть даже эти часы грозили его жизни и в конце кон­цов могли отнять ее, Кокс хотел и должен был их завершить, не обсуждая более с товарищами означенную опасность. В минувшие недели он старался унять свои предчувствия, вну­шая себе, что если опасность вправду существовала, то каса­лась она его одного, не Мерлина и не Локвуда. Ведь и с точ­ки зрения шпика, ни тот ни другой не мог построить такие часы — и не стал бы препятствовать Повелителю Времени в его притязании на единоличное владение. Для него же оба они были незаменимы, без них мечта мастера осталась бы неосуществима. А стало быть, зачем тревожить помощников предчувствиями, в оправданность коих они все равно не ве­рили?

Часы. Его часы. Их необходимо завершить любой ценой. Не только потому, что в них наконец-то воплотилась в жизнь извечная мечта, и не только потому, что такова была воля ки­тайского императора, но потому, что к многим надеждам, связывавшим эту колонну с ее строителем, в Жэхоле, где вре­мя замедлило ход и до поры остановилось, добавилась еще одна, куда большая надежда.

Пока он и его товарищи в Павильоне Четырех Мостов де­лали последние шаги к цели, на другом конце света, в обши­той панелями комнате на лондонской Шу-лейн, его любимая, онемевшая со смертью Абигайл жена, Фэй, вновь обретет речь, придет в себя, возвратится к нему. Как в синхронно подключенном механизме, каждая пружина, каждый вверну­тый в Павильоне Четырех Мостов винт вернется к ней сло­гом, затем словом, затем фразой, которую она произнесет сперва шепотом, а затем отчетливо и внятно, как любое из несчетных ласковых имен, какими награждала его в беско­нечно далекое и незабываемое время.

Через шестеренчатый механизм, а в первую очередь че­рез созданные безымянными аньхойскими стеклодувами ци­линдры этих часов, чье металлическое зеркало, напитанное ртутью величайших китайских рек, в течение дня незаметно поднималось и опускалось, словно сердце, охваченное тре­
вогами любви, Алистер Кокс полагал себя связанным с дале­кой женой. Да-да, с восторгом вслушиваясь в шумы пробных запусков механизма, он за шепотом шестеренок стал слы­шать, как Фэй нарушила свое молчание, слышал ее голос с такой отчетливостью, что уже готов был отвечать, когда она о чем-то спрашивала, и поспешно задать вопрос, если не хо­тел, чтобы она опять умолкла. Мерлин и Локвуд порой удив­ленно поднимали головы от работы: мастер разговаривал сам с собой.

Кокс встал со стула и пошел к двери навстречу холодному сквозняку, взглянуть на явно упавшего Цзяна, чьи ноги по-прежнему недвижно лежали на пороге. Вид императора поразил его как удар и заставил пасть на колени.

рекомендуем сервисный центр

Снег на расшитых сапогах, снежинки на усыпанном жемчу­жинами плаще из меха снежного барса и на шапке из того же, меха— так Цяньлун молча шагнул через порог. Что через один-два вздоха за ним последовала его возлюбленная, Кокс уже не видел. Он опустил голову и закрыл глаза, чтобы не на­рушить запрет.

Мерлин и Локвуд тоже пали на колени, уткнулись лбом в пол и вновь ощутили опилки и стружки своих дневных тру­дов. Ведь хотя, к возмущению императорской свиты, во вре­мя предыдущих визитов Сына Неба им было дозволено под­няться и отвечать на его вопросы стоя... и хотя на берегу горячей реки он обходился с ними как с товарищами, — эта милость, да и любая другая, была оказана лишь тогда. И то, что еще вчера было завидной, возмутительной привилегией, сегодня могло оказаться роковой, даже смертельной ошиб­кой. Встреча с Властелином Мира не имела предыстории, на которую ты вправе сослаться.

Теперь Кокс услышал тихий, низкий голос императора, а через несколько ударов сердца — слова Цзяна: Встаньте. Вам нечего бояться.

Кокс нерешительно поднялся, с опущенной головой и все еще закрытыми глазами. Он не знал, последовали ли Мерлин и Локвуд его примеру, и не видел, кто к нему направляется, ко­гда после очередных слов императора Цзян из дали коридора дрожащим голосом и явно по-прежнему лежа в ледяном кори­доре, сказал: Мастер Кокс, откройте глаза. Сын Неба желает видеть ваши глаза.

Еще не успев сообразить, означает ли это, что он должен держать голову опущенной и просто открыть глаза или импе­ратор действительно повелел, чтобы английский гость по­смотрел на него, Кокс учуял дивно благовонный аромат, ду­
хи, какими дотоле никогда не веяло от спутниц даже самых богатых его заказчиков. Этот аромат наводил на мысль о са­де, где мягкий ветерок смешивал цветочные запахи и уносил в лишенную запахов и красок пустыню.

Закрытые глаза позволили ему и в присутствии императо­ра хоть на несколько вздохов побыть наедине с собой, и он услышал бегущую из этого многообразного благоухания, жур­чащую струйку, ручеек, вьющийся по саду. А потом увидел Абигайл. Она сидела у мелководья, бросала в волны деревян­ные стружки, превращая их в корабли, в рыбок, гномиков в беде, кто знает. Она играла. А рядом с нею сидела Фэй.

Кокс был настолько одурманен обвеявшим его ароматом, что даже вопреки воле Властелина Мира хотел остаться с за­крытыми глазами. Навсегда остаться под защитой сомкнутых век, за пронизанным собственной кровью занавесом, где все было мыслимо и зримо и не опровергалось видом реально­сти.

Как вдруг шелковистые руки коснулись его бровей, так бе­режно, будто сперва надо было обвести их контуры и прове­рить изгиб, и только потом эти руки скользнули от изгиба бровей по вискам и душистыми кончиками пальцев тронули сомкнутые веки, легонько, как касаются лица умерших, что­бы закрыть им глаза.

Но эти руки... они хотели вызволить его из тьмы, вернуть в жизнь. Этим рукам, этим пальцам надлежало по воле импе­ратора открыть ему глаза. Едва лишь они коснулись его век, нежные, как поцелуй, Кокс повиновался — и наконец открыл глаза. И увидел перед собой не императора, а сияющее лицо Ань, самой неприкосновенной, самой запретной женщины империи. Запрещалось коснуться не только ее руки, но и по­дола ее одежды, и тем паче под запретом были мысли, на ка­кие ее красота могла соблазнить почитателя. Когда на цере­мониальных приемах Ань появлялась подле Высочайшего вместе с несколькими его женами и наложницами, чтецам мыслей и физиогномистам полагалось всмотреться во вся­кое обращенное к Ань лицо. И что они там вычитывали, мог ло стоить должности тайному воздыхателю Прекрасной, Нежной и отправить его в застенок или на плаху.

Ань опустила руки, но по-прежнему стояла перед Коксом так близко, что он оставался в плену ее облика и благоухания, то­гда как Цяньлун сделал Цзяну знак, чтобы он и остальные анг личане поднялись и первыми прошли в соседнюю комнату, где ждала колонна. Там они ответят на несколько вопросов. Император отступил за спину Ань и ладонями закрыл ей гла-

 

за, словно в детской игре или желая избавить Кокса от чар, какими опутал его облик девушки.

Но Кокс был очень далеко отсюда. Теперь он и с открытыми глазами видел свой сад. Только теперь вместе с Фэй и Абигайл там сидела Ань. Каждая из трех желанна, любима и недостижи­ма. Потом на него что-то нахлынуло, волнение, какое он, пожа­луй, смутно ощущал, когда родилась Абигайл или когда он впер­вые лежал в объятиях Фэй. Он почувствовал, что вот этот миг перед лицом императора и его возлюбленной уже не принадле­жал ни к какому времени, не имел ни начала, ни конца, был мно­го короче вспышки метеора и все же преисполнен вечности: не измеримый часами, как бы лишенный протяженности, точно отдаленная на миллиарды лет, сияющая точка на небосводе.

Наверное, такой свет причитался каждому человеку но ни­кто и никогда не мог его удержать, он блуждал в головах и серд­цах, замирал на неизмеримое мгновение и продолжал свое странствие, А тот, кто надеялся, что этот огонек, этот свет на­всегда останется связан с возлюбленной, с любимым, на самом деле просто шел по запутанному лабиринту. И в итоге находил только пепел.

Но разве каждый, кош на один волшебный миг озаряла такая искра, не был на один удар пульса вечности как бы на­веки связан с другим человеком? Связан и полон веры, что все в человеческой жизни, заслуживающее именоваться лю­бовью, стало для него явью. Все, думал Ковре, все.

Внезапно он ощутил полноту этого мига как наивысшее про­явление времени, а в нем, точно в капле янтаря, были заклю­чены его любимые, немая и умершая, вместе с тоской по не­прикосновенной, недостижимой женщине, что стояла перед ним в зимнем свете и улыбалась. И то, что сейчас обуревало его, было сильнее всякого закона, сильнее всякого страха пе­ред властителем и даже страха перед смертью.

И на глазах возлюбленной человека, который притязал быть Владыкой Неба и Земли, он второй раз пал на колени и не заметил, что плачет.

рекомендуем сервисный центр