Каталог статей.


Бег времени. 31

Как ни странно, при обсуждении и составлении списка мате­риалов, потребных для выполнения новейшей императорской фантазии, именно Араму Локвуду вспомнился первый осмотр имперского макета. В сопровождении множества недоверчи­вых чиновников тайной канцелярии, а также нескольких искусных ремесленников и каменотесов, участвовавших в соз­дании означенного ландшафта, англичане вместе с переводчи­ком в знойный день не один час бродили вдоль границ сего царства, настолько обширного, что изумленный странник вро­де Мерлина (он впереди своих товарищей уже шагал к отдален­ному оборонительному валу) оказывался в душном воздухе не­достижим для зова.

 

рекомендуем сервисный центр

Один из чиновников догнал его и учтиво попросил не от­ходить от остальных. Ведь на границах ли реальности или просто на границах ее макета — и тут и там никто не вправе передвигаться по собственному усмотрению.

При тогдашней обзорной экскурсии Локвуд заинтересовал­ся в первую очередь ртутными реками и иными водоемами. В искристом ландшафте они одни казались подвижными — зага­дочное, металлическое мерцание, которое чуть заметно подра­гивало от благоговейных шагов посетителей.

 

Локвуд с ужасом подумал о том утре, когда в лондонской мастерской ему под ноги угодила кошка и он упал. Тогда он как раз хотел отнести к верстаку стеклянный цилиндр с рту­тью, предназначенный для монтажа в барометр маяка Свя­той Екатерины на острове Уайт... и, даже сделав шаг в сторо­ну, не сумел удержать равновесие.

Вместе со звоном несчетных осколков, изрезавших ему ноги, руки и даже лоб, во все стороны мгновенно брызнули шарики ртути, блестящая добыча, за которой устремились в погоню не одна, а целых три кошки — и не только кошки.

Перед тем как Локвуд споткнулся и упал, Абигайл, в ту по­ру трехлетняя девчушка, снова и снова приводившая даже ме­хаников и золотариков мануфактуры в такой восторг, что они прерывали работу, тщетно пыталась поймать одну из ко­шек, но после первого испуга от Локвудова падения занялась более легкодоступными серебряными шариками и аккурат собралась отправить один из них в рот, когда Кокс, наблю­давший за злоключением от своего чертежного стола, с кри­ком ужаса ринулся к дочке. А она расплакалась, когда он вы­бил ртуть из уже поднесенной ко рту ручонки.

Шуйинь — Локвуд впервые услышал китайское название ртути во время обзорной экскурсии под эбеновым небом павильона, потому что Цзян, отвечая на вопрос Мерлина о блеске рек и мо­рей, снова и снова шептал это слово, судорожно листая густо ис­писанные английскими словами страницы: шуйинь. Шуйинь.

А Локвуд снова слышал плач Абигайл и не смел глянуть на Кокса, который на некотором расстоянии прислонился к этому макетному миру, погруженный в созерцание световых бликов на волнах Янцзыцзян.

Когда же много дней спустя, во время утреннего обсужде­ния материалов для perpetuum mobile, речь зашла и о ртути и Цзян не рискнул назвать ближайший ее источник, Арам Ло­квуд сказал: Реки! Южно-Китайское море. Как насчет игру­шечного ландшафта в Черном павильоне? Давайте осушим империю.

14

Часы

Более всех прочих нарушений, учиненных английскими ме­ханиками в многовековом придворном порядке, мандаринов, генералов, церемониймейстеров и даже ремесленни­ков, что ухаживали за кладкой стен, изогнутыми золотыми крышами и лакированными полами, возмущало, что под влиянием чужаков иссякли некоторые большие реки Китая.

Хуанхэ, Ланьчанцзян и даже Хэйлунцзян, Река Черного Дракона, которая, как считали, служила прямым сообщени­ем меж богами, демонами и людьми, — все они день ото дня становились тоньше, и уровень их понижался. Серебристые, скорее угадываемые, чем вправду зримые волны вычерпыва­лись в стеклянные вазы, которые евнухи относили из Черно­го павильона на окруженный листьями лотоса островок анг­личан. Император, непостижимо даже для самых мудрых и понимающих его подданных, согласился отвести ртутные ре­ки и озера в машину, уже ненавистную двору, — в машину, ко­торая укажет путь из полного порядка в безвременье!

В силу оттока своих великих рек макет империи, казалось, обернулся рельефным, грозным пророчеством: с умалением серебряного сияния системы водных артерий поблек и блеск гор, городов и крепостей,, сделанных из алебастра, графита, кварцевого песка и железного дерева. Даже ослепительный блеск ледяных панцирей на высочайших — в Черном павильо­не не выше муравейников Ш горных пиках и зеркала морей грозили погаснуть.

И все-таки покуда никто, даже прикрыв рот рукой, не осме­ливался сказать то, о чем думал каждый, кто видел, как в этом павильоне большая река превращалась в ручеек, малая — в тон­кую нить, а озера становились пустыми кратерами: неужто чу­жеземцы заколдовали Великого или своими приборами и тон­чайшими инструментами навели на него магические чары?

Великий допустил, чтобы там, где макет его империи неко­гда украшали реки из ртути, были взамен рассыпаны серебря­ные стружки, тонкие стружки от напильника, которые даже приблизительно не могли воссоздать впечатление жизни, ка­кое производил жидкий металл, используемый теперь для по­стройки никчемной машины. Великий допустил, чтобы самые могучие и самые священные реки были вычерпаны и отнесе­ны в дом нескольких безъязыких чужеземцев как материал для их безумных идей, к их верстакам, где кучами громоздились зо­лото, платина, брильянты и драгоценнейшие самоцветы и кристаллы.

Немногие успокаивающие голоса посвященных, напоми­навшие, что серебряную стружку сыплют лишь на время, по­ка из Шанхая не придет запоздавшая новая поставка ртути, почти не оказывали воздействия. Эти чужаки угрожали лет­нему умиротворению, чуть ли не глумились над ним. Англича-

 

не наложили на Великого злые чары, а не то и проклятие, смыть которое можно, чего доброго, только их кровью. Кокс, Мерлин, Локвуд и даже Цзян не догадывались о буре злобных помыслов, что безмолвно и незаметно бушевала под стоическими минами окружающих, где бы один из них ни по­являлся и ни просил об услуге или одолжении.

Тот факт, что сам император распорядился доставить англи­чанам ртуть из Черного павильона, дабы они могли без промед­ления начать работу над часами вечности (так Великий, будучи в превосходном настроении, в присутствии двух мандаринов на­рек новейшее предприятие), по мнению Кокса, свидетельство­вал, что он и его товарищи никогда еще не были у Цяньлуна в таком фаворе, как в эти дни позднего лета.

Однако на освещенных золотом кровель улицах Жэхола в укромных местечках или шепотом, заслонясь драгоценны­ми, расписанными стихами веерами из антилопьего перга­мента, нет-нет да и вспоминали о “Тайных знаках”, календар­ном изречении эпохи танской династии, которое как образец каллиграфии украшало протокольные книги иных церемониймейстеров. В эти дни его как-то раз даже намале­вали кроваво-красным на стене одного из дворцов. (Правда, даже после проведенного тайной канцелярией многонедель­ного расследования и после пыток нескольких подозревае­мых, из которых двое не пережили допроса, написавшего так и не установили.)

Даже император, гласила появившаяся пасмурным утром после бурной ночи кроваво-красная надпись на золоченой задней стене Павильона Безветрия, крупная, как фигуры те­атра теней:

Даже император говорит лишь одним голосом, видит лишь двумя глазами, слышит лишь двумя ушами.

Двор же его говорит и шепчет тысячью голосов, видит тысячью глаз, слышит тысячью ушей и тысячью рук делает то, чего море глаз не видит,

когда все веки опускаются перед тем, что должно сделать.

рекомендуем сервисный центр