Каталог статей.


Бег времени. 20

Возлюбленная

Словно посрамленные стрелой всадники, несмотря на позор, везли из своей экспедиции к Великой стене ценную добычу, на обратном пути в сердце империи их сопровождал ровный, пряный вешний ветер. Всю дорогу, которая, чем ближе к цели, тем реже вела через снежные заносы, а затем уже только через болота и за зиму обесцвеченные луга, воздух полнился беспо­добными ароматами, звуками и голосами весны.

 

Даже в улочках предместий Бэйцзина, где талая вода в сточных канавах несла с собой фекалии и смердящие нечис­тоты, это зловоние перекрывал запах влажного мха, лесной земли и дочиста отмытых скал. Turdus Mandarinus, китай­ский дрозд, чей силуэт был знаком Коксу по атласу птиц, слу­живших моделями для курантов, в восторге от того, что зима кончилась, подражал канону живых шумов, долетавших из открытых окон, — плачу младенца, посвисту чайника или вздыхающим руладам бамбуковой флейты, которые отчаян­но повторял безымянный ученик в паническом страхе перед ударами учительской трости... Клубы дыма, поднимавшиеся из жертвенных чаш храмов, милосердно скрадывали черную плесень, пятна от воды и оспины отгнившей штукатурки на домах подданных, которым не выпало счастья быть осиян­ными и согретыми блеском двора.

Когда отряд подъезжал к окруженному обширным садом дому спутников мастера, кони втоптали в мягкую черную зем­лю десятки ростков, только-только развернувших зародыше­вые листочки, но мощь жизни, стремящейся к солнечному свету, была в эти часы столь велика, что даже вмятины от подков боевых коней на цветочных клумбах казались не бо­лее чем робким воспоминанием о мощи разрушения, не опас­нее одной-единственной стрелы, пущенной в бесконечную протяженность Великой стены.

Прямо у ворот всадники передали своих подзащитных четверым скучающим гвардейцам и молча исчезли, так же внезапно, как и появились несколько дней назад перед рези­денцией мастера, в словно бы давно минувшую пору года.

Брадшо и Локвуд — они вышли навстречу и стояли на по­роге, держа в руках две чаши, где под танцующими завитками дыма курились ароматами лаванды и гиацинтов свежескатан- ные, тлеющие благовонные шарики, — проводили всадников восхищенными взглядами: словно сросшиеся с конями, лата­ми и щитами, те ускакали прочь. Плюмажи на их шлемах рде­ли красками Пурпурного города, а с чепраков, отороченных полосками тигриного меха, свисали крупные, размером не меньше дюйма, капли янтаря, в которых сохранились насе­комые, миллионы лет назад попавшие в смолу, — паучки, му­хи-флерницы, даже скорпионы, нежданно-негаданно зали­тые ручейком смолы и тем, подобно Владыке Десяти Тысяч Лет, избавленные от всепоглощающего бега времени.

На поводьях и сбруе отъезжающих воинов сверкали выре­занные из граната пламена — знак того, что государь, чьим именем они прокладывали себе путь через сады или поля сра­жений, властвовал не только над временем, но и над огнем, над светом солнца и звезд, который медленно, бережно и не­уклонно вытаскивал из мрака всю сокрытую, дремлющую в земной тьме жизнь с ее несчетными красками и формами.

Почему бы нам не взять в качестве модели одного из этих воинов и не построить куранты по его образу? — сказал Брад­шо. Героическую куклу, что склоняется перед временами года, указывает плюмажем силу ветра, а мечом и щитом отбивает часы?

Воины живут недостаточно долго и потому как мерила времени непригодны, а развевающийся плюмаж, втоптан­ный в грязь копытами боевого коня, даже в порывах бури ос­тается недвижим, сказал Мерлин, меж тем как один из ев ну- хов, стоя на четвереньках, оттирал своим бурым кафтаном землю с его сапог.

В последующие лучезарные вешние дни Кокс оставил без из­менений золотые оборонительные башни, стену, весь корпус своих огненных часов, будто этой формой заранее предви­дел реальное зрелище и, съездив к Великой стене, только проверил, во всех ли деталях его представление соответству­ет действительности. Но в то время как Локвуд и Брадшо на­конец-то смогли оторваться от изготовления ароматическо­го горючего для этих часов и сообща с Мерлином вновь занялись их механизмом, мастер, казалось, утратил интерес к новому произведению.

Что ж, технические вопросы решены, выполненные ту­шью чертежи готовы для точного механического воплоще­ния, и Кокс каждое утро по-прежнему давал указания, прове­рял, исправлял, хвалил, однако на весь оставшийся рабочий день уходил за расписанную бамбуковыми листьями девяти­частную ширму вишневого дерева, в сумрачный угол мастер­ской. Там, защищенная от пыли и сквозняка, ждала серебря­ная джонка, что могла плыть под парусом сквозь время, сквозь бессмертие ребенка, ждала отзыва Великого, его вос­хищенного или разочарованного взора. И за этой ширмой, сокрытый в вихре нарисованных листьев, которые безымян­ному придворному живописцу удалось изобразить так, что они казались живыми (Мерлин утверждал, что слышит ше­лест ветра в этой листве), Кокс без помощи товарищей начал вносить поправки и добавления в завершенный серебряный корабль.

Он обновил систему пружин, заменил анкерный спуск и регулятор хода деталями такой точности, будто задался це­лью изготовить астрономический хронограф, смонтировал еще одну передачу для второго, спрятанного под палубой ча­сового механизма и, наконец, вырезал звуковые язычки и ва­лики для курантов, которые будут наигрывать мелодии трех детских песенок о солнце (других детских песенок Кокс не знал).

Никогда в истории автоматов и часов еще не строили по­добной музыкальной машины. Даже товарищи Кокса удивлен­но поднимали головы, слыша, как мастер напевает за нарисо­ванными листьями, а с его верстака доносятся металлические звуки, в точности повторяющие пропетую мелодию.

Джонке, теперь уже только игрушке Абигайл, по воле ее создателя надлежало обрести и голос, а в трюме ее размещал­ся второй, не зависящий от ветра часовой механизм, кото-

 

рый заводился тонкой цепочкой одного из свисающих с бор­та якорей и измерял совсем иное время: часы, дни и годы то­го, кто все это задумал и построил.

Этот секретный механизм будет связывать собственное время Кокса со временем его ребенка, по крайней мере, пока дыхание созерцателя или просто сквозняк надувают паруса джонки. Разве же все, что он некогда считал своей жизнью и счастьем, не остановилось со смертью дочки и онемением жены, как часы, исчерпавшие свой ходовой резерв?

Подобно тому как часы под палубой вновь приходили в движение, если потянуть за якорную цепочку, так и Кокс ка­ждый день просыпался к лучшей жизни, только когда мысль об Абигайл и Фэй касалась его, наполняла — и заставляла ма­шинально продолжать работу над замыслом, планом, импе­раторским заказом, час за часом ходить, дышать, говорить, молчать...

Но каждый раз все в нем опять останавливалось, когда не­утолимая тоска по любимым повергала его в состояние пус­той печали, в котором он не мог ни думать, ни вспоминать, а лишь, измучившись, с трудом засыпать, чтобы равно оцепе­ненному и гонимому путаными снами отправиться на тщет­ные поиски обиталищ своей тоски.

Только пробуждение и первая мысль о лице, о глазах, о смехе или слезах Абигайл заставляли его запускать свои ча­сы, брать двумя пальцами крошечный блестящий якорь, тя­нуть за цепочку, пока она не натягивалась, и глубоким вздо­хом наполнять паруса джонки.

Тогда оба механизма опять работали одновременно, не синхронно, но в связующем их промежутке времени. И, на­верно, механизм Абигайл, движимый сквозняком или чело­веческим дыханием, будет и дальше вращаться на временной оси, опирающейся на любовь, даже когда собственный его механизм под палубой уже незаметно остановится.

Наконец-то Кокс был наедине с игрушкой Абигайл и мог для каждого звука, каждой краски и силы света своих мыслей о ней подобрать пружинку, шестеренку, брильянт или рубин. Китайский император заказал часы и в избытке вещей, окру­жавших его, наверно, забыл о них, еще не удостоив ни едино­го взгляда, и тем самым вернул их в руки мастера. И Кокс пре­вратил то, что возникло благодаря императорскому капризу и возможностям едва ли не беспредельного богатства, в бле­стящее суденышко своих воспоминаний, которое вечер за ве­чером исчезало под шелковым покровом, оттого что Владе­тель и Властитель Всего не предъявлял на него притязаний.