Каталог статей.


Бег времени. 12

Серебряный корабль

Коль скоро всемогущий Цяньлун желал измерить темп вре­мени в различные периоды человеческой жизни и иметь под­ходящие для этого хронометры, не приказывая английскому гостю, с какого времени и какого хронометра ему следует на­чать свою работу, — с того, что для влюбленных? для умираю­щих? или для ребенка? — Коксу незачем было размышлять, какой механизм возникнет под его руками и руками помощ­ников в эту первую их зиму в Пурпурном городе.

 

Первый китайский иероглиф, который Кокс прежде не­счетно многих других выучился слышать, писать и произно­сить и в конце концов, даже внезапно пробудившись от сна, мог когда угодно начертать кистью на табличке или пальцем на мягкой подушке, на снегу или на песке, был хайцзы.

Хотя покамест слегка коряво, но в итоге с одобрительной оценкой Цзяна, Кокс уже после двух уроков вывел этот знак ту­шью на большом листе рисовой бумаги, который позднее при­шпилил к стене над верстаком: хайцзы. Что означало ребенок. Дитя.

Хайцзы. Всемогущий предоставил выбор ему.

Что император не сделал выбор сам, а предоставил его друго­му, вдобавок чужеземному гостю при дворе, сказал Цзян, гостю, который однажды снова исчезнет, а тем самым уйдет от всякой ответственности, — ни о чем подобном ни он, ни кто-либо еще, кому дозволено ступить в Запретный город, никогда не слыхал.

Но если человек и так желает всего, сказал Кокс, всего, раз­ве не разумно с его стороны уступить начало всего тому, кто когда-нибудь положит к его ногам целокупно все?

Если бы вы, мастер Кокс, могли понять этот двор, его зна­ки и языки, сказал Цзян, вы бы признали, что заблуждаетесь. То, что Владыка Десяти Тысяч Лет и Господин Всех Решений оставил выбор вам, выбор вообще, есть загадка, разрешить которую способен лишь бог.

Но Кокс ничего больше не сказал.

Ребенок; время ребенка: стало быть, как первый пример мно­гообразного бега времени Кокс изготовит своему заказчику часы, которые смогут улавливать и измерять волнистое сколь­жение, нарастающий и затихающий рокот, скачки, падения, парения и даже остановку жизненного времени ребенка. Но что при этом он будет думать лишь о единственном ребенке, покоящемся по ту сторону всех пространств и времен, и тем самым возвысит воспоминание о своей дочке Абигайл даже над государем, властвующим над десятью тысячами лет, ста­нет одной из многих тайн, какие Алистеру Коксу должно хра­нить весь срок своего пребывания в Запретном городе.

С первоначального прихода зимы и процессии портше­зов, в которой девочка-женщина второй раз скользнула мимо Кокса, снег больше не выпадал. Дворы лежали голые, кое-где запятнанные остатками снега, под зачастую безоблачным не­бом. Морды водостоков на крышах в иные утра щетинились иглами инея.

Зато у верстаков англичан порой царила такая дремотная жара, что Кокс велел подбрасывать уголь только в одну из трех жаровен. Никогда еще ни сам мастер, ни его помощники не трудились над заказом в столь удобных обстоятельствах: белое золото, платина, серебро, свинец, синие сапфиры, гра­наты, рубины... Чего бы ни потребовалось Коксу для его фан­тазии — драгоценные камни, металлы и иные материалы, — что бы он без всяких объяснений ни занес в список, который передавал Цзяну для исполнения, все это ему с поклонами доставляли порой уже через несколько часов, а самое позднее в один из ближайших дней.

Словно прямо здесь, в городе, держали наготове для ча­совщиков и строителей автоматов неиссякаемые запасы да­же самых дорогих материалов, любое желание английского мастера выполнялось, причем ни единого раза его не спроси­ли о причине заказа. Конечно, все его пожелания немедля ис­полнялись по воле императора, но поставщики вели себя так, будто вдобавок еще и воля английского мастера могла на­колдовать из ничего какое угодно сокровище. Цяньлун, одна­ко, не слал англичанам ни приветов, ни посланий и ничем не намекал хотя бы на возможность визита.

 

Император желает видеть только завершенные творения, предположил Джейкоб Мерлин как-то лучезарным утром, когда движимая теплом жаровни пыль выписывала на свету термиче­ские спирали... только завершенные творения, не готовые лишь вчерне, не промежуточные этапы, не рабочие процессы.

Ничто, ни одно произведение и ни одна вещь, сказал Цзян, не должно до завершения привлекать к себе взор Вы­сочайшего. Ибо этот взор облагораживал, золотил. А позоло­та подобает лишь завершенному.

В следующие недели, после многих забракованных и сделан­ных заново проектных чертежей и многих обсуждений, в мастерской английских гостей началась постройка белой джонки с двумя парусами из вощеного шелка.

Мерлин, Локвуд и Брадшо, все трое за много лет привык­шие к необычайным замыслам мастера, только кивали, когда Кокс излагал им свои планы. До конца зимы, самое позднее к следующей весне, выполненная из белого золота, платины, высококачественного серебра и декоративной стали модель джонки с мачтами-однодеревками и боковыми килями станет ветряными часами, указывающими бег времени ребенка: судно, окруженное волнами из плетеной серебряной проволоки и свинца, цветом металла напоминающее оттенки снега, льда, тумана, перистых облаков, пушинок и чистой бумаги или про­сто невинности. Почти монохромное судно, вкупе с такела­жем не больше спальной подушки и по конструкции сходное с грузовыми лодками, какие Кокс и его помощники в ходе сво­его путешествия видели на реках и озерах Китая — иной раз они чуть ли не парили над водою.

По сути, и в мимолетной жизни Абигайл именно окружен­ные стаями чаек парусники на Темзе с легкостью воспламеня­ли ее внимание и восторги.

Они же показывают! Показывают! — ликовала Абигайл, глядя на стаи чаек, что с истошными криками мельтешили вокруг какого-нибудь судна, алчно ожидая рыбных отходов. Абигайл, его Абигайл не сомневалась, что птицы упорно по­казывали матросам, как надо действовать: на хлопающих от ветра парусах, как на крыльях, стремиться вперед, скользить по черной воде, более того, подниматься, взлетать.

И груз этой модели будет состоять из блестящих корзин и крошечных ящиков, искристых свертков, матросских сун­дучков и тюков. Ведь разве в ожиданиях и надеждах ребенка каждый день не становился днем подарков? Что за богатство, какие сюрпризы и сотворенные добрыми или грозными ска­зочными персонажами и духами чудеса могли явиться за

 

единственный такой день и единственную ночь во вселенной ребенка.

Это время сюрпризов и чудес и добрых, дурных или злове­щих открытий будет представлено грузом модели судна во всех оттенках белизны и серебра. Ибо фрахтовые тюки, бочки и ящики, снабженные дверками и крышками на филигранных петлях и пружинах, будут поочередно открываться, согласно как западному, так и китайскому исчислению времени, часы коего проходят в разных летних и зимних протяженностях, и на миг вызывать ощущение бега часов: крошечные, много­цветные на фоне монохромности скульптуры из лакированно го дерева, ярких драгоценных камней, кожи или рисового па­пье-маше — павлины, драконы и тролли, вертящиеся танцовщицы и воины, демоны, фавны и ангелы, связанные ме­жду собою посредством сложной механики и движимые лишь ритмом ветра, дуновений сквозняка или просто дыханием.

Ведь единственным источником энергии, приводящей в движение спрятанное устройство, открывающей и снова за­крывающей тюки, корзины и сосуды, послужат два шелковых паруса, такелаж, который сможет уловить своей вощеной по­верхностью самое слабое шевеление воздуха и легчайший бриз, превратит его в кинетическую энергию и через вал пе­редаст на часовой механизм джонки. Если нет ветра и ни один восторженный зритель не надувает щеки, чтобы напол­нить паруса, механизм остановится, само время остановится.

Непредсказуемая смена бездействия и неспешного либо стремительного хода будет обеспечиваться только игрою воздушных потоков и вихрей ветра и в своих переменчивых темпах и интенсивности повторять бег времени ребенка.

Ах, как быстро текло это время, когда возвращение отца домой грозило карой и часы, оставшиеся до его прихода, бу­квально летели. (Кокс все еще с удивлением вспоминал, что сей пример привел сам император. Кто же мог наказывать Всемогущего? Родной отец и тот, веря в вечную силу законов династии, вряд ли рискнул бы поднять руку на престолонас­ледника.) Как медленно, медленно, едва не останавливаясь, ползло время на школьном уроке и как быстро, словно паде­ние брошенного камешка, пробегала минута, когда на языке таяла сладость...

Эти и подобные сравнения — вот все, что Кокс сказал сво­им товарищам по поводу идеи ветряных часов, а потом от­вернулся и снова стал смотреть в окно на пустой двор, где не было никаких следов.