Каталог статей.


Портрет художника. 24

Джулиану Хаксли

Илъ-Каинетто, Форте-деи-Марми (Лукка)

13 июля 1929

Портрет художника в молодые годы. Из писем Олдоса Хаксли

<...> Лоуренс пробыл у нас несколько дней и уехал снова. Знал бы ты, как мы воевали с ним из-за его здоровья — все впустую. Когда он был в Париже, еще до Майорки, мы с большим тру­дом уговорили его пойти к врачу — причем одному, без Фри­ды.

Врач же обмолвился Марии, что, судя по тому, как он ды­шит, одного легкого у него практически уже нет, а второе задето, и вряд ли чем-то еще можно будет ему помочь. Потом Фрида — она была в Лондоне — вернулась, и Л. почувствовал себя увереннее. Наотрез отказался обратиться к своему врачу, заявил, что о лечении и думать не желает. И отправился с Фридой (на которую ужасно жаловался, пока жил у нас без нее) на Майорку. Так что дела обстоят хуже некуда. Он не же­лает знать, как тяжело болен: именно потому, думаю, и отказы­вается обращаться к врачам и ложиться в больницу. В Париже он обратился к врачу только потому, что чувствовал себя ху­же, чем обычно, и внезапно умереть боялся еще больше, чем услышать, чем ему грозит болезнь. Свой страх он скрывает разными способами — как правило, самыми нелепыми. Изму­ченный, в глубине души изверившийся, он переезжает из го­рода в город, воображая, что ему станет лучше. Однако, пере­ехав, начинает жалеть, что покинул насиженное место, и называет его раем. Между тем болезнь зашла так далеко, что, где бы он сейчас ни находился, лучше ему не станет. Сейчас ему гораздо хуже, чем в Диаблерете1: он больше кашляет, тя­жело дышит, вял. Грустно наблюдать за тем, как он подолгу си­дит на одном месте и ничего не делает. За последние три ме­сяца он не написал ни строчки, ни разу не взял в руки кисть. Полный упадок сил. Говорит он по-прежнему много и, когда ему на час-другой становится немного лучше, оживляется, шу­тит. Но это, увы, лишь видимость улучшения: по-моему, сей­час ему даже хуже, чем было в Париже в марте (когда, ко все­му прочему, он еще и грипповал). Доктор сказал Марии, что в таком состоянии он еще какое-то время протянет — лишь бы не простудился; простуда перейдет в бронхит, бронхит — в пневмонию, и он попросту задохнется. Сейчас он уехал (или собирается уехать) в Германию; еще несколько дней назад он был во Флоренции — в такую-то погоду! Мы отчаялись призы­вать к его здравому смыслу. Он не желает нас слушать, он ни­кого не слушает — разве что Фриду. Но Фрида еще хуже, чем он. Мы внушаем ей, что она дура и преступница, но для нее на­ши слова — пустой звук. Поэтому надеяться не на что. Остает-

 

ся только надеть на него наручники и насильно отвезти в са­наторий. <...>

С конца января по начало марта 1928 года Лоуренсы и Хаксли жили в швейцарских Альпах в гостинице “Шато Бо-Сит”, в Диаблерете, куда приезжал и Джулиан Хаксли с женой.

Миссис Флоре Струсс

5, рю дю Бак, Сюрен (Сена) 24 ноября 1929

Дорогая Старки,

наоборот, я счастлив, что Вам не по душе мои обобщения. Мне они и самому не нравятся, ведь обобщения по природе своей верными быть никак не могут. Но обобщения нужны, даже если они вопиюще ошибочны, хотя бы для того, чтобы прояснять положение вещей, упрощать (пусть и произволь­но, но ведь вся наша интеллектуальная и творческая дея­тельность совершенно произвольна). К тому же я нигилист, личность абсолютно безответственная и необщественная, поэтому все, что я говорю, люди ответственные, обществен­ные, активные и конструктивные сочтут неверным.

Спасибо за “Огромную камеру”1. Я давно эту книгу прочел и нашел ее весьма примечательной, пусть и немного затянутой. Вот кто настоящий писатель — а ведь как же редко встречаются нам настоящие писатели: снимите с полки любую книгу, и Вы в этом убедитесь. Для мира, впрочем, это не существенно, ведь не более трех человек из ста способны отличить хорошее с художе­ственной точки зрения от плохого. А это, в сущности, то же са­мое, что не уметь отличить герань от сковороды. И, конечно же, просветить человека на этот счет нет никаких шансов, ибо разница между геранью и сковородой абсолютно произвольна, и если вы не знаете язык, посредством которого становится по­нятен смысл этих вещей, или если вы слепы и этих вещей не ви­дите, или если вас угораздило родиться не с глазами, а с другими органами чувств, — тогда, разумеется, вы эту разницу не почув­ствуете. Что же касается наиболее важных, фундаментальных сторон нашей жизни, невозможно никому ничего объяснить. Остается только рассчитывать на удачу. Посчастливится вам найти людей вашего склада — tant mieux. Нет — tant pis2. Но во­образить, что человек может измениться...

Я только что вернулся из Испании, где путешествовал с женой на машине. Это самая диковинная страна в Европе —

 

во всяком случае, из тех, где я бывал; и не только в Европе, но и в мире. В чем-то страна очень симпатичная, в чем-то от­вратная. Но всегда необычная, здесь на каждом шагу встреча­ются вещи самые невероятные — и в природе, и в искусстве. Взять хотя бы полотна Эль Греко, теперь я восхищаюсь им гораздо больше (хотя в чем-то его и ненавижу), чем когда ви­дел его картины последний раз. Сейчас он нравится мне не в пример больше, чем Веласкес, который, когда я увидел его впервые, совершенно меня потряс. При ближайшем же рас­смотрении его работы показались мне какими-то незакон­ченными, в них словно бы чего-то не хватает, хотя и у него случаются потрясающие шедевры. Но — редко.

Ваш Олдос Хаксли

 “Огромная камера” (“The Enormous Room”, 1922) — автобиографиче­ский роман американского поэта Эдварда Эстлина Каммингса (1894— 1962).

 Тем лучше... тем хуже (фр.).

Роберту Николсу

3, рю дю Бак, Сюрен (Сена) 14 декабря 1929

<...> Последние недели — хотя свободного времени крайне мало — я провожу за чтением “Одиссеи” и “Рая”. “Одиссея” — и впрямь лучшая книга на свете (надо будет предложить это­му комарику Кэнби, чтобы он выбрал “Одиссею” лучшей кни­гой месяца, читатель от этого выбора только выиграет). Как же низко мы пали со времен Гомера! Напридумали невесть что: от трагедийности и одухотворенности до всяких пошло­стей и мировой скорби. И виной всему, думаю, — Платон. Кто как не он отправил нас по ложному следу, с которого сойти теперь немыслимо трудно. Мне кажется, только Майолю1, единственному — во всяком случае, после Чосера и Бокач­чо — художнику нового времени, удалось вернуть то чувство, которое отличало искусство до Платона. У его скульптур те же истоки, что и у лучших древнегреческих или (точнее) эт­русских ваятелей — например, Аполлона Вейского в Риме.

По сравнению с “Одиссеей” “Рай” поражает еще большей интенсивностью колорита. Вот это поэт! Не говоря уж о том, что он говорит. Убежден, у Данте обязан учиться каждый на­чинающий поэт. Еще никому было не под силу достичь его искусства добиваться невиданного эффекта минимумом ви­димых средств. Да и потом, какие невероятные вещи он гово-

 

рит! Думаю, это единственный человек, которому удалось пи­сать так, чтобы абсолютное добро вызывало интерес. <...>

Аристид Майоль (1861—1944) — французский скульптор.