Каталог статей.


Портрет художника. 17

Роберту Николсу

Отель “Тоскана”, Сиена 2 июля 1923

Мой дорогой Роберт,

стыжусь своей нерадивости: вовремя не поблагодарил Вас за “Fantastica”1. Книга пришла, как раз когда я в спешке уезжал из Англии. Мария очень плохо себя чувствовала, и мы приня­ли скоропалительное решение сбежать от знобкой англий­ской весны и отвратительной лондонской суматохи к солнцу и покою.

Книга меня очень заинтересовала, особенно, конечно же, “Голгофа” — рассказ, который я прочел впервые только те­перь. Вы спрашиваете, что я думаю о том, как эти рассказы написаны. Должен сказать, что, хотя в большинстве своем они очень хороши и выразительны, стиль в целом, мне ка­жется, должен быть сдержаннее, температура текста — не та­кой высокой. На мой вкус, Ваш стиль слишком лихорадочен. В нем ощущается жар и неистовство прозы Мильтона. Срав­ните его со сдержанностью Шекспира — например, в “Гамле­те”, в сцене, где принц разговаривает с Розенкранцем и Гиль- денстерном: “...Из людей меня не радует ни один; нет, также и не одна...”2. Мильтоновский неистовый, лихорадочный стиль, столь популярный в первой половине прошлого века, причем в самых разных жанрах, вовсе не обязательно миль­тоновских, оборачивается — так мне всегда казалось — про­тив самого себя. Слова перестают что бы то ни было зна­чить — как у солдат, что уснащают свою речь бесконечными ругательствами. К тому же (но тут мое соображение в выс­шей степени умозрительно и, очень может быть, вздорно) мильтоновский стиль более пригоден для комической, неже­ли для серьезной литературы. Эта мощная “биологическая” (в отличие от духовной) энергия, столь необходимая для ис­тинной комедии, требует неистового, бьющего через край, в чем-то хромающего стиля (“Рабле” Мотте, наиболее колорит­ные страницы у Диккенса, Аристофан). Возьмите самогб Мильтона: отрывки, в которых его стиль представляется мне наиболее адекватным, — это, прежде всего, отрывки комиче­ские. Например, великолепный пассаж о цензурных запре­тах в “Ареопагитике”3; помните сцену, где монахи склоняют друг к другу свои бритые головы? Мне всегда казалось, что и Мелвилл тоже часто оборачивается против самого себя: в “Моби Дике” он слишком много и пылко рассуждает, пытает­ся — и неудачно — быть елизаветинцем, считает, что декора­тивная орнаментальность — это неотъемлемая черта его соб­ственного стиля. То же самое, по-моему, и в декоративном искусстве. Лучшие скульпторы эпохи барокко, вне всяких со­мнений, были людьми очень искренними и глубоко серьез­ными, но как же оборачивалась против них лихорадочность их стиля! Вашему стилю, мне кажется, не хватает сдержанно­сти, в нем слишком много высокопарности, слишком много длинных слов. Сдается мне, что чем больше у Вас будет сдер­жанности и меньше необузданности, тем значительнее будет воздействие Вами написанного. Я вовсе не призываю Вас к утонченной фригидности восемнадцатого века, а также к не­скончаемой, невозмутимой литературной мастурбации, как, скажем, у Жида. Нет, речь идет именно о сдержанности, как в том отрывке из “Гамлета” — необыкновенно страстном и в то же время проницательном. <...>

 Сборник рассказов Роберта Николса.

 “Гамлет, принц датский”, акт II, сцена 2. Перевод М. Лозинского.

 “Ареопагитика: речь мистера Джона Мильтона в защиту свободы печа­ти, обращенная к Парламенту Англии” (1644).

Джулиану Хаксли

13, виа С.-Маргерита-а-Монтичи

Я к вам пишу..

Флоренция 12 ноября 1923

<...> Пытаюсь перестать интересоваться политикой, но, когда творится такое, поневоле чувствуешь себя сопричастным. Кончится тем, что эти монстры так начудят, что достанется

нам всем. Хуже всего то, что, до тех пор пока мы будем повто­рять, что воевать не станем ни под каким видом, Франция и вся остальная Европа будут относиться к нам как к третьесте­пенной державе. Один решительный Пуанкаре может спра­виться с десятью королями-философами. А когда вместо коро­лей философов у нас будут Болдуины1, нам и вовсе крышка.

Было бы интересно обсудить с тобой как с биологом и пси­хологом2 вопрос о руководстве в современном государстве. Может ли один человек с успехом руководить столь большой и сложной общностью, каким является современное государ­ство? Может ли такое качество современного лидера (я бы на­звал его “животным магнетизмом”, оно необходимо всякому, кто хочет заставить людей себе подчиняться, внушить к себе доверие) сочетаться с умом, способностью извлекать урок из поражений и обширными знаниями, без чего руководить со­временным государством невозможно? В хорошем руководи­теле должно быть что-то от шарлатана и актера; он должен об­ладать отвагой, решительностью и обаянием. Мне кажется, что шансы найти энергичного шарлатана, который также яв­ляется философом и ученым и вдобавок возглавляет современ­ное государство, крайне малы. Разве что Муссолини обладает всеми этими качествами, да и то лишь в определенной степе­ни. Ему бы чуть больше здравого смысла — и он был бы коро- лем-философом. Все же остальные и вовсе никуда не годятся. По мере того как общество станет еще более сложным и мно­гозначным, найти подходящего лидера будет еще сложнее. Да уже и сегодня руководство обществом нельзя доверить не только глупцам, но даже гениальным шарлатанам. Эта дилем­ма представляется мне крайне важной. <...>

 Стэнли Болдуин (1867—1947) — премьер-министр Великобритании в 1923-1924,1924-1929, 1935-1937 гг.

 В 1923 году у Джулиана Хаксли вышла книга “Эссе биолога”.

Леонарду Хаксли

13, виа С.-Маргерита-а-Монтичи

Флоренция 26 ноября 1923

Дорогой отец,

как жаль, что моя книга1 показалась тебе такой негодной. Как и у тебя, у меня нет никакого желания вступать в спор; и то сказать, спор этот лишен всякого смысла — мы же с тобой

исходим из принципиально разных предпосылок. Отмечу только, что эта книга написана представителем военного поколения для таких же, как и он сам. И роман должен был отразить (художественно, конечно, но от этого не менее правдиво) жизнь и мнения эпохи, ставшей свидетелем чудо­вищного распада почти всех норм, традиций и ценностей эпохи предыдущей.

Эта книга — скажу с полным основанием — хорошая кни­га. И в высшей степени серьезная. Да и с художественной точки зрения она отличается определенной новизной. Ведь в этом произведении категории — трагическое, комическое, фантастическое, реалистическое, — прежде существующие порознь, независимо друг от друга, объединены в единую общность. Непривычным характером этой общности и объ­ясняется то отталкивающее впечатление, какое роман, на первый взгляд, производит.

Не могу сказать, чтобы я рассчитывал, что тебе эта книга понравится. Вместе с тем я надеялся, что она понравится мо­им современникам. И, судя по отзывам тех, кто ее прочел, мои современники оценили ее по достоинству.

На этом, думаю, стоило бы оставить эту тему. Но напосле­док хотел бы выразить тебе свое недоумение. Когда я пишу про нежные воспоминания молодого человека о своей по­койной матери, ты обвиняешь меня в том, что я, дескать, “во­рошу” материнскую могилу. <...>

Второй роман Хаксли “Шутовской хоровод” вышел ровно через два го­да после первого — в ноябре 1923 г.