Каталог статей.


Время.

С Ги Шеффером мы были знакомы в шестидесятые годы, но после кризиса, разразившегося в семидесятые, я больше о нем не слышал. Его исчезновение странным обра­зом ознаменовало конец моей юности. Одновременно исчезла модель “ситроэна DS 19”, остановился экономический рост, из­жило себя понятие “модерновый”. Это словечко обесценилось, и в наши дни иначе, чем шепотом, его уже не произносят.

 

И вот теперь, пятнадцать лет спустя, я вновь стою на пороге квартиры Шеффера. Все здесь осталось как прежде: буклированный ковер в прихожей, двери и стены шоколадного цвета, огромный холодильник на кухне, оранжевый навесной потолок, с которого струится свет трубча­тых люминесцентных ламп. Свет мигает, временами гаснет, как дыхание, готовое прерваться.

В углу— стул, который Ги Шеффер называл “champagne chair”, потому что он похож на бокал для шампанского: полу­круглая спинка и прозрачная чаша сидения из оргстекла, метал­лический стебель ножки, круглый цоколь. Как выглядит “шам­панский стул”, постаревший на пятнадцать лет? Время не пощадило его: прозрачная спинка треснула посередине и искри­вилась. От электрического света заметней проплешины на ков­ре и струпья шоколадной краски на дверях.

А вот большая гостиная. Раздвижные широкие окна выходят на Булонский лес. Тут чудесным образом сохранилась вся “модерновая” обстановка конца шестидесятых. Гладкие стальные стены. Гигантских размеров белый виниловый диван. Табуреты из плексигласа. Справа камин, загороженный стеклянным экра­ном, перед ним—круглый столик и низкие стулья из родоида. По углам гостиной — спаянные друг с другом железные трубы раз­личной длины и толщины, они образуют “тепловую защиту” для обогрева в зимнее время. Кресла-ракушки из белой искусствен­ной кожи “скай”... Как-то вечером Шеффер с небрежным видом перечислил мне все эти диковинные “современные” материалы, к которым надо было привыкать, чтобы не отстать от времени.

Поднимаю глаза: под потолком на кронштейне все те же прожекторные мини*лампы. Одна из них включилясь и яр­ким всполохом зажгла оранжевый ковер. В лучах вечернего солнца стены и мебель сверкают так, что больно смотреть. Вверху,-между кронштейном и потолком, паук сплел паутину.

Дальше — комната хозяина. На невысоком подиуме, как и прежде, стоит кровать под стальным балдахином, только мат­раца нет. От ярких желто-белых, искусственной кожи панелей, косо перечеркивающих спальню от пола до потолка, от жест­ких, вощеного ситца белых занавесок во мне поднимается дур­нота. Ванная: здесь горит свет. Над головой — черный лакиро­ванный потолок. Стены обшиты ярко-красным пластиком “формйка”. На полу черный нейлоновый ковер. Ни мыла, ни полотенец, ни бритвы. Возвращаюсь в гостиную. Не похоже, чтобы Шеффер все еще тут жил.

И что мне вздумалось звонить ему через пятнадцать лет?.. Все, кто бывал здесь в те далекие времена, давно забыли его или полагали, что его уж нет в живых. А мне вот захотелось знать наверняка.

В телефонном справочнике Шеффер не значился, но я на­шел его координаты в моей старой записной книжке. У теле­фона поменялся только префикс: вместо “Жасмин” — три циф­ры. Я позвонил. Долго и томительно звучали гудки, и я совсем было поверил, что Шеффер больше там не живет. Да и вспом­нит ли он меня?

И тут, после нескольких минут ожидания, трубку наконец сняли. Молчание.

Можно мне поговорить с Ги Шеффером?

У телефона. Кто это?

Я назвался.

Вам повезло... На звонки я больше не отвечаю...

Я был бы рад с вами встретиться.

В самом деле?

Голос показался мне далеким, отделенным от меня тол­щей лет и расстояний... Если бы он удивился моему неждан­ному звонку, если б мне пришлось напоминать, кто я такой, — это было бы вполне естественно. Но нет — его голос звучал учтиво, устало и как будто ничему не удивлялся           

Приходите в субботу, к шести вечера. Я, возможно, за­держусь немного. Ключ оставлю под половиком. Входите и чувствуйте себя как дома. До встречи.

Молчание. Потом что-то похожее на щелчок. Я повесил трубку с неприятным чувством, что слышал не живой голос, а магнитофонную запись. Если это и вправду голос Шеффера, то когда он был записан? А живли этот человек или оставил распоряжение, чтобы кто-то создавал видимость? Я помню, как он вел себя в давние времена; его присутствие было поч­ти эфемерным; он мог вдруг куда-то отлучиться, а то и вовсе исчезнуть, мог назначить несколько встреч одновременно; он мог оставить вас одного с той же кошачьей непринужден­ностью, с какой принимал гостей у себя дома.

“Входите. Чувствуйте себя как дома”. Когда же он сам-то поя­вится? Сильно ли постарел? Узнаю ли я его? Мне не по себе в его комнате от всех этих пластиков и нейлонов. Но в гостиной еще хуже. Кажется, у меня аллергия на все эти искусственные мате­риалы, которые во времена моей юности являлись олицетворе­нием “современности” и “модерновости”. На виниловый диван или стул из родоида и сесть-то страшно. Не хватает воздуха.

По винтовой лестнице поднимаюсь на второй этаж. Шеф­фер устроил там гостиную, которую называл пляжем. Я часто приходил сюда вместе с другими гостями: мне было двадцать, кажется, я был счастлив. Эта комната, сегодня пустынная и безмолвная, в те времена была полна смеха и музыки. Два ро­зовых дивана стоят на прежнем месте, их цвет, как и было за­думано, гармонирует с медовым оттенком бетонных стен — это чистый, некрашеный бетон, который, по словам Шеффе­ра, напоминал ему песчаные пляжи Ямайки. Над террасой — навес. Стекла в раздвижных стенах гостиной темные, как в солнечных очках, и затянуты белыми хлопчатобумажными шторами. На потолке в те времена беспрестанно вращались зеленые лопасти вентилятора. “Это дает ощущение лета”, — сказал он мне тогда своим рассеянно-небрежным тоном.