Каталог статей.


Маяк. 2

Я выступал на русском. Марио переводил, подавая мне знаки, когда прерваться, чтобы он не упустил подробности. Тему доклада мы с ним вы­брали позанимательнее, с учетом аудитории: «Мифы об Унгерне как исто­рический источник».

Я пересказал две жутковатых легенды о нем, после чего на фактах по­казал, насколько мало в них правды и в то же время как идеально уклады­ваются они в логику его характера и в историю его жизни. Смысл был тот, что миф — проекция реальности, вынесенная за ее пределы; там человек обращается в тень, но действует так же, как во плоти. Его поведение в этой роли многое объясняет в нем живом.

 рекомендуем недорогой сервисный центр

При знакомстве Роденгаузен не счел нужным прикрыть свое безразли­чие ко мне сколько-нибудь любезной улыбкой, но сейчас посматривал на меня с интересом. Я ловил на себе его взгляд в те моменты, когда говорил сам, а не когда вступал Марио. Это наводило на мысль, что он понимает по-русски.

Берлинский бизнесмен дважды что-то шепнул невозмутимому Михелю, но тот ни разу не ответил. Медсестра грызла шоколадку. Она приобрела ее на лотке, который в перерыве развернула у входа в зал предприимчивая дама из монгольской диаспоры.

Регламент был десять минут. Я уложился в восемь и уже хотел вернуть­ся на место, когда поднялся бизнесмен.

—  Подожди! Есть вопрос, — оживился Марио, до этого напрасно взывав­ший к залу с предложением задавать вопросы Юргену и Вике. — Известно тебе что-нибудь о бароне Отто-Рейнгольде-Людвиге Унгерн-Штернберге?

Я ответил, что да, это прапрадед нашего Унгерна. В конце XVIII века он владел поместьем на балтийском острове Даго, по-эстонски — Хийумаа.

Бизнесмен этим не удовлетворился.

—  Спрашивает, — сказал Марио, — знаешь ли ты историю с каким-то маяком. Не расслышал название.

—   Дагерорт? — спросил я.

Бизнесмен закивал.

Я объяснил, что с этого маяка барон в штормовые ночи подавал лож­ные сигналы. Обманутые капитаны брали неверный курс, корабли налетали на прибрежные утесы и разбивались. Спасшихся моряков убивали, судовой груз становился добычей барона.

Зал притих. Дочь Вики нашла пустой стул, села, не спуская с меня глаз, и притянула к себе брата. Мать все-таки научила девочку родному языку.

—  В конце концов преступника разоблачили, — порадовал я ее, — су­дили и сослали в Сибирь. Там он и умер.

Бизнесмен торжествующе улыбнулся.

—  Говорит, это миф, — доложил мне Марио, тоже улыбаясь в предвку­шении очень украсившей бы нашу конференцию небольшой дискуссии, и начал переводить синхронно.

В его изложении сказано было следующее: один исследователь изучил материалы судебного процесса и пришел к выводу, что барон не вино­вен, его оговорил сосед по имению. Они враждовали из-за спорных зе­мель на границе их поместий. Соседа поддержал его друг, эстляндский генерал-губернатор, поэтому судьи побоялись оправдать подсудимого. Миф о мнимом преступнике распространился по Европе, о бароне писали как о величайшем злодее своего времени, хотя на самом деле он окончил Лейпцигский университет, был гуманный человек, уменьшил арендные платежи с крестьян, построил для них церковь с органом.

—  В мифе его облик искажен. Точно так же не следует судить об Унгер- не по легендам о его жестокости. Их обоих оклеветали. Одного — губерна­тор, другого — большевики, — закончил Марио и выжидательно взглянул на меня.

рекомендуем недорогой сервисный центр

Вообще-то история с маяком была мутная. Я пробовал в ней разобрать­ся, когда писал свою книгу, но так и не понял, как там все обстояло на самом деле. Меня это занимало не само по себе, а лишь в связи с тем, что Унгерн гордился предком-пиратом и считал себя чем-то вроде его реинкарнации.

—  Спроси у него, — велел я Марио, — почему в этом случае все с такой легкостью поверили в злодейство барона.

Марио спросил и передал ответ:

—  Такова человеческая природа. Люди всегда готовы поверить, что луч­шие из них лишь притворяются хорошими.

Я согласился, но сказал, что добропорядочность бывает не более чем маской, а Даго, он же Хийумаа, — остров маленький, все друг про друга всё знают. Вероятно, там знали за бароном какие-то другие преступления, которые ему удалось скрыть от правосудия, в результате подача им лож­ных сигналов воспринималась как нечто вполне естественное. В этом мифе Отто-Рейнгольд-Людвиг остался самим собой, как его праправнук — в сло­женных о нем легецдах.

Аргументация была не бесспорной. Бизнесмен дернулся было возра­зить, но публика уже вставала с мест. Когда мы с Марио вышли в вести­бюль, все возбужденно толпились возле двух столов с вином и закусками, но энтузиазм угасал на глазах. Оказалось, то и другое надо покупать, при­чем недешево. На бесплатный фуршет посольство не раскошелилось.

Я взял три бокала вина — себе, Наде и Марио. Он отвел нас к окну.

—   Поздравляю, — сказал я. — По-моему, все прошло отлично.

Марио пригубил и ушел с полным бокалом, чтобы чокнуться с нужны­ми людьми.

Надя тоже скоро меня покинула. Как хозяйка вечера, она сочла долгом заняться детьми Вики. Их мать, практикуясь в разговорном монгольском, кокетничала с культурным атташе, а дети неприкаянно бродили по залу. Через пару минут я увидел их с бутербродами в руках.

Ко мне подошел Роденгаузен. Бокал воды без газа он держал на отлете, словно в нем пенилось шампанское, брызгами бьющее ему в нос. В другой руке у него была салфетка.

Я, насколько хватало моего английского, похвалил ему Марио за чудес­ный сегодняшний вечер.

В ответ он без усилия, хотя и с акцентом, предложил говорить по- русски. Я сделал радостно-изумленное лицо, но Роденгаузен дал мне понять неуместность этой гримасы.

—  Я видел, во время доклада вы поняли, что я вас понимаю. Посол в Эстонии должен знать не только эстонский язык. Русский тоже.

—   Вы его тогда и выучили?

—  Нет, моя семья происходит из Таллина. До войны в Таллине жило много русских эмигрантов. Я играл с их детьми. Я старше, чем вы думаете.

Фразы были короткие, но чувствовалось, они рождаются у него такими, как я их слышу, а не складываются сначала по-немецки.

Он протер салфеткой края бокала, отпил глоточек воды.

—  Хочу вас немного поправить. Маяк в те времена — большой костер на башне. Можно зажечь, можно не зажечь, но подавать с его помощью ложные сигналы нельзя. Это выдумка поэтов и романистов, плохо знако­мых с морским делом. Барона обвиняли в том, что он зажигал костры в других местах, чтобы капитаны принимали их за свет маяка. Таким образом он и направлял корабли на скалы, но на суде это не смогли доказать. Вы правильно заметили: все всё знали, но доказательств не было. В итоге при­шлось вмешаться губернатору. Были бы доказательства, барона заточили бы в крепость, а не сослали в Тобольск.

Мы стояли у окна, выходившего в темный двор. Зима выдалась необы­чайно теплой даже для Германии. Под Рождество листва на деревьях еще не облетела, на газонах зеленела трава. В зале было душновато, и кто-то при­открыл фрамугу. Едва ощутимый сквознячок сочился из полоски заокон- ной темноты.

рекомендуем недорогой сервисный центр

Четверо баронов и баронесса тесным кружком расположились в другом конце зала. Никто к ним не подходил. Бокал с вином имелся только у сына моего оппонента, тарелка с едой — только у медсестры. Остальные ничего не ели и не пили, кроме воды. У Михеля и воды не было.

—  Здесь все очень дорого, — сказал Роденгаузен, заметив, что я смотрю в их сторону.

—  Марио мне говорил, вы не хотели сегодня приходить. Есть причи­на? — спросил я.

—  Есть, — не стал он отрицать. — С вашим Унгерном у меня общие предки, но я не большой его поклонник. Я пришел, чтобы не обижать Ми­хеля. Михель — мой друг.

Следующий вопрос напрашивался, но задать его я решился не сразу.

—   Почему же вы весь вечер держитесь в стороне от него?

Роденгаузен в замедленном темпе повторил операцию с салфеткой,

отпил еще глоток, такой же микроскопический, как первый. Он размыш­лял, стоит ли отвечать, наконец все-таки ответил:

—  Рядом с Михелем постоянно находится один человек. Он из тех, кто преклоняется перед вашим героем. Я не очень люблю таких людей.

Ясно было, что речь идет о берлинском бизнесмене.

—  Я думал, вы тоже из них, но после вашего доклада переменил мне­ние, — договорил он. — Не понимаю, для чего вам понадобилось писать книгу о Романе.

Резануло слух, что при нелюбви к Унгерну он назвал его по имени. Впрочем, все они называли друг друга по именам. Мертвые были членами их союза наравне с живыми.

—  Он интересен мне как историку, — привычно объяснил я, хотя это была лишь часть правды, небольшая и не самая важная.

—   Вам не кажется, что он заслужил свою участь?

—   Так можно сказать о каждом.

Он кивнул.

—  Это правда. Спрошу по-другому: какие чувства вы к нему испыты­ваете?

Его предыдущие вопросы мне часто задавали другие, а этот я ставил перед собой сам, но так и не нашел ответа. Что я мог ему сказать? Я, еврей, написавший об убийце евреев. Что в молодости, подхорунжим Забайкаль­ского казачьего войска, он возил с собой труды по философии, разрывая их на части, чтобы удобнее было уложить в седельную суму и читать в седле? Что на допросе в плену назвал марксизм религией без бога и сравнил его с конфуцианством? Что он не верил в Бога, но верил в судьбу, потому что если она есть, значит мы не так безнадежно затеряны в этом страшном мире, как если бы ее не было?

Я начал говорить об отвращении, смешанном с восхищением и пере­ходящем в жалость, когда после мятежа в Азиатской дивизии Унгерн пре­вращается в одинокого затравленного волка; о том, как трудно отделить в нем мечтателя от воина, воина — от палача.

—  Антисемит и садист. Зря вы его идеализируете, — прервал меня Ро­денгаузен.

Тут же, видимо, он пожалел о своей резкости и другим тоном спросил:

—   Вы ведь не бывали на Хийумаа?

Круг замкнулся. Возвращение к прежней теме предвещало конец раз­говора.

—   Нет, — честно признался я.

—   Это видно.

—    Каким образом?

—    Поезжайте туда и сами поймете.

Передо мной вновь стоял похожий на генерала вермахта старый карьер­ный дипломат с безразличным взглядом. Он вдруг потерял ко мне интерес. Вежливо простился, но руки не подал, поставил бокал с водой на подокон­ник, точным движением уронил в него салфетку и направился к выходу.

рекомендуем недорогой сервисный центр