Каталог статей.


Никишин сад.

Самая что ни на есть «казусна» история содеялась в «перший» день декабря 1991 года после подсчёта голосов на избирательном участке ворошиловградского совхоза «Заря коммунизма». Пере- лякалась не только вся участковая комиссия в полном составе, но и приставленный наблюдать обще­ственный порядок дежурный милиционер сержант Дорошенко, имени которого никто не запомнил. Всё произошедшее как есть походило на диковинные дела из гоголевских «Вечеров на хуторе близ Диканьки» или, более того, ведьмачьего «Вия».

Говоря без замысловатостей, на избирательном участке имело место быть доподлинное ЧП: когда к полуночи утомлённая, задёрганная комиссия свела по бюллетеням все «за» и «против», её пред­седателю Валентину Семёновичу Корнилову вдруг стало плохо. Но не так, что голова внезапно заболела или сердце исподтишка прижало. С ним сотворился настоящий нервный приступ, сопро­вождавшийся яркими фантасмагорическими видениями. Сказалось переутомление?.. Ещё бы. И та­кое со счетов не скинешь. Однако одним этим сути произошедшего не объять. Какие такие должны были сложиться чрезвычайные обстоятельства, чтобы подобное смятение духа вкупе с жутковаты­ми галлюцинациями произошло с известным на всю Украинскую ССР начальником цеха животно­водства, орденоносцем, сорокапятилетним хватким, напористым мужиком в полной силе и здравии? И с какой стати именно с ним?

 

Диспетчер «скорой» крайне внимательно выслушала сбивчивый, нервный рассказ «з переляку» Олександра Богдановича, зампреда этой потрясённой и впавшей в ступор участковой комиссии, ко­торый один из всего её состава оставался достаточно вменяемым. До поры до времени.

Дежурные врачи, получив тревожный звонок с избирательного участка, против заведённого, от­реагировали без промедления. На тот день все службы «Скорой помощи» были заранее предупре­ждены свыше о сугубой важности предстоящего выборного мероприятия. Ведь речь шла не о рядо­вом голосовании, скажем, по персоналиям в сельсовет, а о всенародном волеизъявлении по вопросу государственного масштаба - «незалежности» Украины. Так что в совхоз «Заря коммунизма» опе­ративно помчалась самая лучшая бригада на исправной машине с абсолютно трезвым водителем. Прибыли они из Луганска за считанные минуты: совхоз, к счастью, располагался под самым боком у областного центра.

Кстати, вот как выглядел тогдашний трижды премудрый бюллетень, виновник всех этих и даль­нейших злосчастных событий:

«АКТ ПРОВОЗГЛАШЕНИЯ НЕЗАВИСИМОСТИ УКРАИНЫ

Исходя из смертельной опасности, нависшей над Украиной в связи с государственным перево­ротом в СССР 19 августа 1991 года,

-     продолжая тысячелетнюю традицию государственного строительства на Украине, - исходя из права на самоопределение, предусмотренного Уставом ООН и другими международно-правовыми документами,

-     осуществляя Декларацию о государственном суверенитете Украины, Верховный Совет Украин­ской Советской Социалистической Республики торжественно провозглашает независимость Украи­ны и создание самостоятельного украинского государства - УКРАИНЫ. Территория Украины явля­ется неделимой и неприкосновенной. Отныне на территории Украины имеют силу исключительно Конституция и законы Украины. Этот акт вступает в силу с момента его одобрения.

Верховный Совет Украины.

Подтверждаете ли Вы Акт провозглашения независимости Украины?»

Валентин Семенович, председатель избиркома, хотя и был в этих краях человек приезжий, из воронежского села Никишино, но за девять лет в тогда Ворошиловградской «Заре коммунизма» уверенно вписался в здешнюю жизнь и наработал достойный авторитет. На всех уровнях местной власти был он достойно отмечен: все стены его большого двухэтажного красавца-дома можно было вместо обоев обклеить бесчисленными почётными грамотами райкома и обкома КПСС Вороши­ловградской области, а особый чёрный пиджак Валентина Семеновича, предназначенный сугубо для партийных отчётных собраний и конференций, отяжеляло немалое число знаков отличия «за геройский труд и достижение высоких показателей в животноводстве, внесших большой вклад в развитие и процветание советского общества». И для телевизионщиков, и для газетных корреспон­дентов Валентин Семенович оказался настоящей находкой. Так что Корнилов часто мелькал на телеэкранах Ворошиловграда, Киева и даже самой Первопрестольной: сухощав, в движениях обо­ротист и с бодрым, харизматическим лицом, - ранняя, с прожелтью седина, высокий, маститый лоб над пшеничными бровями, ярко-серые цепкие глаза с броским взглядом и печальные тонкие губы; в меру скуласт. Ко всему, умеющий говорить убедительно, умно и с дальновидностью ни мало, ни много государственного мужа. Ещё и мог этот крестьянский сын в разговоре запросто определить в нужное место бессмертную «крылатую» фразу классического Марка Туллия Цицерона, легендар­ного Гай Юлия Цезаря или утонченного Марка Фабия Квинтилиана. Ещё и голос имел хорошо по­ставленный. Командирский. В дивизии имени Дзержинского он его обрёл за годы срочной службы с сержантскими лычками на погонах. Ко всему, Корнилов, хотя и руководил в основном по части скотины, никогда не был замечен с навозной жижкой на своих непременно итальянских или герман­ских туфлях или, ещё чего, в затрапезной рубашке: всегда ходил в торжественно белой, нейлоном или батистом сияющей. Смотря по моде. Одним словом, смотрелся Валентин Корнилов настоящим начальником. Человеком, который на работу не опаздывает, а задерживается.

Соответственно и в его ветеринарном хозяйстве во всём был деловито отлажен старательный по­рядок. И когда работал он смолоду под Воронежем в колхозе «Родина», или теперь, когда трудился в Ворошиловградском совхозе «Заря коммунизма».

- У меня на ферму без бахил никто не зайдет! - веско говорил он корреспондентам, открывшим рты и удивленно озирающимся на дерзко-стерильную чистоту вокруг. - Видите, наши доярки и скотницы, - все в белых накрахмаленных халатиках и платочках! Чисто медсестрички. На каждой ферме - санпропускник. Для людей - медпрофилакторий: солярий, физкабинет. В целях оздоров­ления. Пришла доярка на работу, а тут у неё что-то кольнуло: она раз - и к нашему фельдшеру. Её тут же посмотрели и подлечили. За пять лет я это сделал. Так что в город ехать лечиться никакой необходимости уже нет! Всё рядышком, всё схвачено!»

«Молодец! Корневой мужик! То -то и фамилия у него такая - Корнилов... Перспективный кадр!» - последнее время не раз с доброй улыбкой отечески думал о нем первый секретарь Ворошилов- градского обкома КПСС Анатолий Ильич Онищенко. Он с недавних пор настроился продвинуть это­го успешного начальника цеха животноводства на должность ни мало, ни много директора совхоза. А через два-три года, если тот не подведет, поставить во главе района. Так что днями ушло в Москву фельдъегерской почтой представление к награждению В. С. Корнилова медалью «За трудовое от­личие».

Работу в тот день 1 декабря начали на избирательном участке с раннего утра в самой что ни на есть праздничной обстановке. Ещё и украшенной букетами благоухающих голландских цветов, словно ненадолго отменивших зиму своими живыми свежими ароматами. А по углам зала были рас­ставлены срезанные деревца, как это бывает в православных храмах на Троицу: в основном берёз­ки, тоненькие, с голыми промороженными веточками. И между всем этим праздничным антуражем везде, даже на люстрах, - флаги и флажки нового, только месяца три как введённого сине-желтого знамени Украины.

Первых голосующих встречали хлебом-солью. Конечно, и наливали. Что они; не люди? В меру, для укрепления самостийности патриотизма. Потом же - школьная самодеятельность: пацаночки и пацаны лет тринадцати, в красно-белых льняных вышиванках с кисточками, волнуясь, не понимая почти ни одного слова, нестройными, но строгими голосами пели раз за разом гимн Украины. Он почему-то звучал у них, как реквием.

Живи, Украйно, прекрасна и сильна,

В Радянським Союзи ти щастя знайшла.

Миж ривними ривна, миж вильними вильна,

Пид сонцем свободи, як цвит, розцвила Слава Союзу Радянському, слава!

Слава Витчизни народив-братив!

Живи, Украйно, радянська державо,

Воззеднаний краю на вики-викив!

Нам завжди у битвах за долю народу Був другом и братом росийський народ,

И Ленин осяяв нам путь на свободу,

И партия веде до свитлих висот.

Избирательный участок располагался в школьном актовом зале. Сразу за дверями начинался молодой, пятилетний, сейчас насквозь видный яблоневый сад, нежно выстланный перекатистым свежим снегом. Валентин Корнилов был инициатором заложить его в память о тех, кто из сельчан погиб в Великую Отечественную, кто в Афгане или Чечне. Каждому герою - по деревцу. Сорт сам подбирал. В итоге остановился на «комсомолке», какая по-девичьи румяно, весело украшала их родительский сад в Никишино. Первый урожай школьники сняли уже на третьем году. Надкусишь с усердием такое невиданное красномякотное яблочко, так оно во все стороны озорно и брызнет алым, медово душистым соком. Кстати, никишинцы почему-то называли этот ни у кого не встречав­шийся в округе алый сорт - «пьяница».

Итак, вечером, прежде чем отдать распоряжение прекратить голосование в связи с истечением обозначенного для референдума времени и запереть входные двери, Валентин Семенович сверил часы, лично вышел за порог убедиться, нет ли не проголосовавших людей на подходе?

Но на старательно прочищенных дорожках, ведущих к школе, никого. На столбах нежно сочатся пухлым светом фонари, словно укутавшись в него, а на крыше два воинственно ярких, специально для такого особого дня установленных прожектора, бдительно пробивают темноту до самой до око­лицы.

Валентин с молодцеватым азартом вдохнул несколько раз особенно ёмкого из-за морозца воз­духа, зацепил туфельным лакированным носком ажурный снежок у порога, искристо пыхнувший, и вернулся позвонить в районную избирательную комиссию.

Он деловито, обстоятельно доложил, что никаких происшествий и нарушений, пусть хотя бы и маломальских, не имелось: люди шли охотно, порой толпами, некоторые с собственной музыкой, пели и плясали всласть, иные душевно позволили себе по чуть-чуть выпить, но время вышло, - пора подсчитывать голоса. Момент истины, так сказать, обозначить.

Получив «добро», он деловито окликнул прикреплённого на участок дежурного милиционера и сложил перед собой руки крест-накрест. Молодой, задорный сержант Дорошенко всё понял, и тот­час навесил изнутри на двери заранее приготовленный замок. Строго подёргал его раз и другой для надежности.

-      Может, опечатаем, Валентин Семёнович? - бдительно спросил.

-     Не надо, - отмахнулся Корнилов и отечески оглядел явно притомлённых и несколько поскуч­невших членов комиссии. - Товарищи, а что если мы наскоро перекусим, прежде чем начать подсчёт голосов? Как оно?..

Идею встретили радостно. Тем более что Валентин Семенович разрешил и по сто граммов до­брого травного самогона. Из припасов его зама Олександра - личного водителя директора совхоза «Заря коммунизма» Тараса Николаевича Петренко. А где сто, там и двести, а то и все триста для полного благополучия нервов, утомлённых за день суетой и толкотнёй.

Вскоре в этой душной большой школьной комнате, называемой актовым залом, сквозь мерцание текучего, развалистого сигаретно-папиросного дыма запахло ещё и блескучей ажурной яичницей на румяном сале, отварной рассыпчатой бульбой, утопшей в медовой густоте топлёного коровьего масла с укропчиком, и жареными домашними колбасками: свининка со шпиком от хребтовой части, щедро заряженная едучим чесноком и сладко-пряными листочками майорана.

Так что за подсчёт бюллетеней комиссия принялась на подъеме. Бумаги в их руках стремительно замелькали, бликуя в свете люстр, и тем минута от минуты невольно гипнотизируя членов комис­сии. Считали молча, вдумчиво, тесно сгрудившись над широко раздвинутым столом. Лишь кто-то порой судорожно вздохнёт, крякнет, кто-то головой покачает или с кем-то взволнованно обменяется быстрым взглядом. Всё это со стороны напоминало некую азартную и в то же время рисковую игру. Историю делали, как-никак. Но были и такие, что уже устало, сморено стояли от неё в стороне.

Секретарь комиссии и одновременно директор этой школы Марина Петровна, тоже, кстати, приезжая, тоже из Воронежской области, подала Корнилову на подпись окончательный протокол. В глазах у неё стояли необычных размеров густые слёзы. Валентин Семенович, ещё не взглянув на бумаги, наперед обостренно догадался о причине такого её расстройства. Как-никак, он по должно­сти своей от часа к часу видел, куда поворачивает итоговый результат голосования.

Корнилову враз стало не по себе. Не вдохнуть, не выдохнуть. Его как мороз продрал по спине. Но так жёстко, словно металлической щёткой. Ещё и словно ослеп он. По крайней мере, никого вокруг не мог толком различить. Лишь какие-то белесые, расплывчатые пятна мельтешат. И все звуки слов непонятные, несвязные, будто он вдруг оказался в толпе каких-то иностранцев, если вовсе не ино­планетян. Одним словом, небо показалось ему с овчинку.

Это состояние Корнилова тревожно заметили многие, почти все. Кто-то осторожно подходил к нему, пробовал, заглядывая в глаза, осторожно заговорить. Чтобы встряхнуть человека. Кто-то ста­канчик отменного самогона ему предложил. А в другой руке предусмотрительно - булочка с невоз­можным сальцем. Словно нежно улыбается оно тебе.

Валентин Семенович ото всех лихорадочно, исступленно отмахивался. И всё что-то бормотал, бормотал себе под нос...

2

Лишь много позже он открылся сыну Эдьке, когда тот подрос, когда они уже фермерствовали вместе на родных никитинских землях, что же такое с ним произошло четверть века назад 1 декабря 1991 года под конец работы счётной комиссии.

Душа измождённо требовала этого все годы. Доколе можно такое в себе держать?.. Особенно теперь. Вон какое напряжение ныне у нас с некогда братской Украиной. А ведь тогдашнее про­исшествие на избирательном участке при всей будто бы своей малости, локальности, если трезво рассудить да масштабы сопоставить, - ни мало, ни много было явно исторического значения. Факт. Более того, без его осознания вся дальнейшая жизнь Валентина Семёновича будет непонятна, как пьяная кривая.

В общем, в середине апреля уже две тысячи семнадцатого шёл Корнилов-старший с сыном Эдь- кой смотреть свою землю, отведённую под подсолнух: не пора ли приступать? Все никишинские фермеры уже отсеялись «по полной».

Эту бросовую полосу земли ему лет двадцать назад отрезали от полей родного колхоза «Родина» неподалеку от охотничьих угодий, где и без дождей всегда было сырое место. Первые люди, кто тогда из колхоза выходили на вольные хлеба, только такие места и получали. К фермерам поначалу местная власть настороженно относилась.

Так что на этом поле у Корнилова по весне всегда болото стоит. Себе бывший колхоз «Родина» оставил «любок», а ему - на тебе, Боже, что нам негоже. Но это колхозу не помогло. Развалилось их былое коллективное хозяйство. С треском. Ненадолго пережив Союз нерушимый...

«Вот как тут рассудить?. - не раз муторно задумывался Валентин Семенович. - Как в таких местах можно вовремя посеять? Раньше, чем перед Троицей, не сложится. Когда у людей уже будут хорошие всходы стоять. Естественно, я против них на две-три недели, а то и на месяц съезжаю от нормы. А как подсолнух у меня проклюнется, жара начнётся, жарой его будет бить. Хотя так не всегда. Не буду Бога гневить. Прошлый год сложился по всем показателям удачный. Пшеница где-то за 30 в среднем с гектара дала, ячмень тоже, наверное, центнеров 27, подсолнух 20 или чуть побольше - 22?! А вот ныне опять залило. Ромашка одна вырастет. И ничем не поможешь. Никакой мелиорацией. Что ни делай - вода на бугор не потечёт».

Присели они с сыном. Того и гляди голова закружится от первотравного тёплого дыхания земли: напористо, деловито лезут на свет новорожденные лопушки, чистец, тимофеевка, тот же синяк или король всякого бросового места - татарник. Ящерки резво прыскают от блаженства; шмелиная матка низко, тяжело прошла в сторону заиленного серого заливного луга - ищет, где ей норку обустроить для дома своей будущей семьи; чёрный коршун вдумчиво скользит на теплом воздушном потоке.

Солнце млеет над головой, точно боясь расплескать свой текучий, жидкий жар.

Воспользовавшись передышкой, Эдик вытащил из раззявленного кармана затертой фуфайки до- рогущий корейский айфон, дабы «пошарить» по Интернету.

-     Ей Богу, не понимаю я вас. Что там умного?! - строго покосился на сына Валентин Семено­вич. - Одни глупости. А вы тыритесь и ржёте, чёрт знает над чем! Вам же мозги нарочно пудрят! Ещё и за ваши деньги. Чтобы вы не по-русски жили.

Эдик мягко усмехнулся, продолжая неуклюже скользить своим крестьянским, натруженным пальцем по матово мерцающему экрану.

-      Не гуди, бать . Может, мультик классный найду?

-            Дитё малое. Давай лучше за жизнь поговорим. Весна, видать по всему, хорошо взялась, се­рьёзно, - хозяйски огляделся по сторонам Валентин Семёнович. - Из века в век соблюдает природа должный порядок, очерёдность. Сколько гляжу, и всё основательней укрепляюсь во мнении, - чело­век у неё точно с боку припёку! Словно чужой! Чужой. Ох, Эдька, страшное это дело. Чужой.

Слушая отца в полуха, Эдик раскинул на груди фуфайку, чтобы солнышко явственней, нежнее ощутить.

-     Человек за свою жизнь в какой только оболочке не побывает, - сосредоточенно, напряжно про­должал Валентин Семёнович, выискивая, разгребая подход к своей больной теме. - И ребенок он, и взрослый, когда влюблённый, когда ненавидящий, то умный, то глупый. Или вовсе дурак! Во всяком его таком положении есть своя боль и интерес! Но нет ничего страшнее, чем ощутить себя ЧУЖИМ! Особенно, когда вокруг тебя люди, сотни людей, тысячи их, или вовсе миллионы, а ты им всем - чужой! Враг, считай. Вот как.

Валентин Семёнович судорожно напряг губы.

-            Эх, Эдька. Такое дело мне пришлось однажды пережить. Четверть века минула, а как поми­рать буду на самом последнем вздохе всё равно опять вспомню. С жутью!

-     Это ты про избирательный участок под Луганском намекаешь? В твоем бывшем совхозе «Заря коммунизма»?

-      А ты откуда знаешь? - строго подобрал губы Валентин Семенович.

-     Да ты как переберёшь, очень часто сам с собой об этом тогдашнем референдуме на Украине чего-то там споришь... Иногда так до крика!

Облако медленно накрыло Солнце, как за пазуху себе аккуратно сунуло. Свет перемигнул и по­блек. Всё вокруг матово посерело. Валентин Семёнович тревожно вздохнул.

-            Не обижайся, батя! - молодцевато вскрикнул Эдик. - Это государственная тайна? Колись! Столько времени прошло. Ни СССР твоего нет, ни КГБ, ни КПСС! С Украиной мы теперь по раз­ные стороны баррикады. Так что мне даже интересно знать! В конце концов!

-     Интересно? Интересного в этом, сынок, ничего не наблюдается. Одна жесть, как вы сейчас говорите, - сухо, нервно произнёс Валентин Семёнович. - Только начну с предыстории. Иначе ни хрена не врубишься.

3

Осенью 1982-го собрался он проведать в Украине одного из своих братьев, Николая, - старшего за ним по годам. Тот уже лет пять жил в совхозе «Заря коммунизма» под Ворошиловградом, ныне опять Луганском. Это не за горами-за долами. Что до Воронежа от Никишино, что туда - один ки­лометраж: примерно две сотки. Для новенькой белоснежной тольяттинской «копейки» Валентина с мотором итальянской сборки это было не расстояние вовсе.

Но ни удочки не взял с собой тогда в поездку Валентин, ни ружье свое любимое, бельгийское, пятизарядное. Одним словом, явно не отдыхать ехал после бессменной маяты летней страды.

Валентин точно сбежал туда: вдруг пошли вразнос их ещё недавно родственные лады с Алексе­ем Тарасовым, председателем «Родины». Оба они никишинские, женаты на сёстрах. Оба окончили один сельхозтехникум - Берёзовский, правда, с разницей в десять лет.

Валентин после «восьмилетки» не смог учиться дальше, хотя и обнаружил при хорошем поведе­нии отличные знания по всем предметам. Судьба так определила, что ему и этих знаний достаточ­но, а есть для него дело поважней, - стать старшим в семье и поднимать на ноги четверых братьев да двух сестер. Отец, Семен Ильич, в свои двадцать два года вернулся с войны тяжелораненый, «раскуроченный», как он себя называл, имея в виду фронтовую потерю ноги и руки. Болел батя, не работал, но, правда, сделал «Богу и царю» семеро детей, прежде чем умереть, да оставил в на­следство большой семье корявую избу под крышей из гнилой соломы и трофейный немецкий мото­цикл «Сахара». Мать, Мария Ивановна, одна не сладила бы с таким отрядом детишек на трудодни свекловичницы. Отец тогда уже не вставал. Порой просто нечего было есть. Так что свидетельство Валентина об окончании «восьмилетки» с ярко-красным гербом РСФСР и крохотными, какими-то детскими росписями директора да учителей мать со слезами бережно повесила в рамке под стеклом в горнице - на бревенчатой стене слева от иконостаса. На том учеба его и остановилась тогда.

Ещё в восьмом классе, в последней четверти, на излёте зимы, подался Валентин на механизатор­ский всеобуч: к ним в Никишино тогда приезжали преподаватели СИТУ из райцентра. Трактористов в колхозе «Родина» не хватало. К концу весны он сдал экзамен на механизатора, а летом его забрали в тракторный отряд прицепщиком. С первых дней пацан среди мужиков не потерялся: сказалась твёрдая отцовская трудовая закалка. Ибо первая заповедь Семёна Ильича была такой: «Крестьянин - от слова «крест». И нести нам его через всю жизнь. А с ним на спине не забалуешь!»

Первое время отец, пока и вторая нога у него не отгнила по пах, кое -как управлялся в страду на комбайне, - Валентин на подхвате всегда подле был. До сих пор свято чтит он эти свои полевые уни­верситеты. Когда и ныне, по какому-такому случаю придётся вдруг вспомнить Корнилову то время, так он тотчас судорожно вздохнет, руки на затылок замком резко кинет. Помощником на тогдашнем комбайне СК-4 не так-то просто было работать. Во-первых, надо раньше отца прийти, чтобы агрегат прошпринцевать вручную. Во-вторых, ещё и заправить ручным насосом двести литров солярки. А каково закачать такой объём пацану в тринадцать лет?! А все удобства комбайна - зонтик над голо­вой от дождя и солнца да металлический ящик вместо сиденья, которым почти никогда не пользова­лись: управляли, стоя на мостике. По-капитански! Отец в работе всегда был очень строг. Отец - есть отец. Он и спросит, он и пожалеет.

К осени Валентину дали раздолбаный гусеничный ДТ-54 ещё послевоенной сборки, но - Ста­линградский! Из тех краёв, где отца раскурочила фашистская мина. А тут ещё прочитал он очерк в газете «Правда» про знаменитого кубанского механизатора Героя Соцтруда Владимира Первицкого. «Притяженье земли». И по школьной привычке химическим карандашом, старательно слюнявя, вы­писал из него самые важные строки в особой важности тетрадку с ярко-синей клеёнчатой обложкой, украшенной гербом СССР - таким любимым, праздничным и добрым. Рядом с очень нравившимися стихами какого-то запрещённого поэта, фамилию которого никто тогда не знал:

Клён ты мой опавший, клён заледенелый,

Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой?

Или что увидел? Или что услышал?

Словно за деревню погулять ты вышел...

А взволновавшие Валю в газете слова про героя-механизатора были такими: «Он не выбирал лёгкого пути в жизни, не искал удобную работу, а шёл смело туда, где было трудно. Так было и при освоении технологических методов возделывания кукурузы без затрат ручного труда. Мыслима ли была в те годы сама постановка этого вопроса, когда лучшая часть специалистов не вернулась с войны, а оставшиеся ценились на вес золота?! Этот дерзкий вызов природе у многих вызывал со­мнение. У Первицкого сомнений не было, и он без раздумий погружает себя и своих друзей по звену с «ног и до ушей» в изнуряющую 14-16-часовую ежедневную работу. Результаты были настолько разительны, что первоначально не верящие стали верящими, а сомневающиеся - активными сторон­никами и помощниками. На долю этого человека выпали и немалые испытания, и небывалая слава, и беспокойная старость. Не сидится кубанскому крестьянину на месте. Не отпускает земля на покой, зовёт своим теплом и дыханием, будит по утрам птичьим гомоном. Как без неё родимой жить, как не холить, не лелеять? - Невозможно представить. И вся та слава, все почести - от неё. Отблагодарила, матушка, сторицей за все труды и бессонные ночи, за солёный пот и мужское упорство».

Одним словом, вот тогда и включилась в Вальке на полную мощность родовая корниловская суть. И он, шестнадцатилетний пацан, с напарником тех же годков, ни мало, ни много записались в последователи Первицкого - решили выращивать кукурузу его новаторским методом!

А через пару лет повзрослевшие мальчишки первый раз увидели большой город - их привезли в Воронеж на слёт передовых механизаторов, наградили в музыкальном театре Почётными грамо­тами и гордым званием «Ударников коммунистического труда». Как-никак они вырастили по 50 с лишним рекордных центнеров с гектара хрущёвской «царицы полей».

Осенью 65-го Валю провожали в армию всем селом с почестями героя. Служил водителем в Мо­скве. В особого назначения мотострелковой дивизии Дзержинского МВД СССР. Краснознамённой, элитной. А когда вернулся сержант Корнилов весной через три года, - так сразу отца похоронил. При нём Семён Ильич десять дней только пожил. И за это время ни слова не сказал сыну, - сил не было. Лишь растерянно улыбнулся в самый последний момент у него на руках.

Нехороший запах гангрены надолго остался в избе. По крайней мере, Валентин, пока её не снес­ли, всегда его чувствовал: чёрный, жирный и какой-то злобный.

В этом месте воспоминаний даже сейчас через полвека Валентин Семёнович как затыкается. Дома ли случится мыслями вернуться к той дембельской смертной весне, или на поле, за столом с друзьями, на охоте или на бережке своего Чудского озерца, золотистых увесистых сазанчиков ловко подёргивая одного за другим, - так тотчас и заглохнет голос у Валентина Семёновича. Резко от­вернется Корнилов физиономией в сторону, чтобы не только слезу не показать, но и норовя таким рывком смахнуть её прочь. В прямом смысле слова - с глаз долой.

«Вот тогда, после смерти бати, и свалилась на мои плечи вся семья.», - стеснённо произносит он и как-то растерянно оглядывается, точно от внезапно нахлынувших острых чувств никак не со­образит, где он сейчас находится, в каком времени? В том, далёком, или, слава Богу, всё-таки в ны­нешнем?..

Четыре брата: каждый через год, начиная с 51-го, когда отец чуток оклемался от ран на какое-то время: Николай, Алексей, Юрка и младший, восьмилеток, Никита, в честь тогдашнего руководителя страны товарища Никиты Сергеевича Хрущёва, гордо объявившего, что это поколение советских людей будет жить при коммунизме! За работу, товарищи! За парнями следом прибыли в этот мир сестрицы Анна и Нина. Кстати, Нину родители тоже хотели назвать, как и его, Валентиной. Но толь­ко в честь первой женщины-космонавта Терешковой. Валентин и Валентина. Радовались такому своему космическому решению как дети малые, но недолго. Он отца с матерью строго отговорил: так-таки взял верх авторитет старшего сына. Вон ведь его недавно в феврале шестьдесят первого, ожидая приезд в Воронеж на областное совещание самого Хрущёва, наверху собирались вместе с другими ударниками по кукурузной линии торжественно представить самому главе СССР! Потом, правда, обком в отношении Корнилова такое своё смелое намерение спустил на тормозах. Как вдруг не приглянется Первому секретарю ЦК КПСС название родного села Валентина, произошедшее от фамилии помещика Никишина?.. Да ещё оно рискованно, чуть ли не пародийно созвучно с именем Хрущёва: Никишин-Никита. Имелась в этом вопросе и другая сторона: хотя давно минули годы гражданской войны, но витала в российском воздухе память о Корнилове Лавре Георгиевиче, коман­дующем Добровольческой белой армии. В общем, от греха подальше, заменили Валентина на канди­датуру Ивана Иванова, передовика-комсомольца из Берендеевки. Но и с ней вдруг оробели наверху. Во времена оные это село свой нынешний топоним заполучило от человека по имени Берендей, что означает «спорщик, тот, кто во всём перечит». Так что и Берендеевку признали непригодной для чуткого политического слуха Никиты Сергеевича. Дальше так вообще суетливо спотыкаться начали с выбором: как на грех здешние передовики все как один оказались из сел с чудными именами - Чу­лок, Бабенки или вон Закобякино, Гниломедово и вовсе анекдотическое - Бухалово. Однако, в конце концов, обнаружилась-таки на карте района деревенька с самым что ни на есть уместным названи­ем, в жилу, - Ударник! А так как настоящего ударника там тогда не имелось, тем более что по части кукурузы, пришлось срочно сформировать образ с помощью приписок. Никакой комедии в этом не было. Все произошедшее укладывалось в жизненные порядки того времени. Вон же Герман Титов, тогда лучше всех кандидатов готовый к первому полету в Космос, стал в итоге космонавтом номер два: Хрущеву показалось идеологически неправильным, что космическую эру откроет человек с каким-то очень не нашим именем.

Правда, эта встреча в Воронежском обкоме КПСС Никиты Сергеевича с лучшими молодыми ку­курузоводами области, так и не состоялась: возмущённые ростом цен на сливочное масло и молоко, на торжественном митинге на центральной площади рабочие областного центра неожиданно встре­тили Хрущева не аплодисментами и пением «Интернационала», а сердитым лязгом ложек по пу­стым алюминиевым кастрюлям. Раздались голоса: «Хрущёв, давай мясо, молоко!» Такое поведение горожан очень расстроило Никиту Сергеевича. А тут ещё кое -где на местах не успели к высокому визиту скосить кукурузу и в горячности прицепили к трактору 25-метровый рельс, чтобы ускорен­но повалить стойкие растения. Хрущёв так рассердился, что этот случай разрешили опубликовать в прессе. Вышел конфуз. Хорошо, что тогда ещё до танков и стрельбы не дошло в Воронеже. Как через год в соседнем Новочеркасске...

4

Как-то в середине лета вызвал демобилизованного Корнилова новый председатель колхоза «Ро­дина» Алексей Кириллович Тарасов, ещё недавно первый секретарь райкома комсомола. Партия взяла его на заметку как перспективный номенклатурный кадр и приступила к обкатке в сферах власти. Руководить - не рукой водить. Тут и внешний вид многое значит. А в этом плане Алексей Кириллович был весьма природой предназначен для элитных должностей: роста сугубо статного, чуть ли не величественного, но при всем при том весь из себя резвый, и с глазом бдительно зорким, прирожденно начальственным оком.

-     Пойдешь, Валя, ко мне личным водителем? - голосом будущего партийно-хозяйственного не­божителя предложил Корнилову Алексей Кириллович.

-      Пойду! - взволнованно вздохнул Валентин. - А ездить на чём будем?

-      На «ГАЗике».

-      «Шестьдесят седьмом»?

-     На «козле» пусть парторг ездит. Мне из области вчера пригнали новенький «шестьдесят девя­тый».

-      Армейский?!

-      Точно, Валя.

-     Так я уже видел его! Только подумал, что это какой-нибудь высокий начальник из области пром­чался по нашему Никишино. Машина - ух! Привод полный? Четыре на четыре?

-     А то! И зарплатой не обижу. Знаю, ты теперь старший мужик в семье. Первый кормилец. Тя­нешь на себе целую ораву мал мала меньше. Не обижу.

Валентин благодарно вздохнул. Слово «зарплата» тогда на селе было ещё непривычным, точно из области иной, недостижимо счастливой жизни. Вместо трудодней и палочек под натуральный рас­чёт, она была введена у них только два года назад, но до сих пор ещё не шуршала в руках ни у кого из никишинцев. Так что разжиться «живыми» деньгами можно было разве что на щепном базаре в Во­ронеже. Но для этого приходилось преодолевать немало всяких разных тормозящих обстоятельств, что не каждому оказывалось посильно: что везти, на чём, как отпроситься и насколько отпустят? А вот где ночевать, так это решалось просто: или у сбежавших в Воронеж земляков, или в Доме кол­хозника на Никитинской улице возле базара, а то и вовсе не отходя от торгового места в целях пущей безопасности и дешевизны - на своих же мешках под фуфайкой.

-     А если паспорт мне для чего потребуется, выдадите? - вдруг смело, даже отчаянно сказал Ва­лентин, так как этот документ на руки колхозникам просто так не отдавали из строго назначенного ему места хранения - сейф председателя.

-      Договоримся. Только работай хорошо. Как и служил!

Валентин хватко взял под козырёк. Пружинистая ладонь чуть ли не присвистнула в воздухе. В ар­мии тренируют красивую отмашку. Он ещё в порыве чувств пожал руку молодому председателю.

-     Корниловы обратного хода ни в чем не знают... Если пошли вперёд - не остановишь. Назад пятиться дороги нам нет. Вон батя под Прохоровкой, когда снаряды у них закончились, с голыми руками пошёл на фашистский «Тигр».

«Я зубами собрался рвать его броню.», - вспоминал, бывало, белея лицом, Семён Ильич.

Быть личным водителем председателя колхоза - это особое дело со всеми вытекающими разны­ми обстоятельствами. Валентин в них вписался. Армейская закалка помогла. Как-никак служил он в полку оперативного назначения. Окончил курсы сержантского состава. А держать язык за зубами их с первых салабонных дней отцы-командиры научили. Взводный, прапорщик Криворучко, человек внушительной телесной пространственности и роста, ни с кем в дивизии не сопоставимого своей высоченностью, так тот, даже смеясь, умудрялся бдительно хмуриться. Так вот он по несколько раз на день, точно молебен служа, вдалбливал в зябкие мозги новобранцев: «Наша дивизия, сынки, решает специфические задачи. Не дай Бог повторится Новочеркасск или того хлеще, так нам там быть придётся в первую очередь. И в народ стрелять. В свой, родной. А как иначе? Приказ - святое. А охранять здания ЦК КПСС? Совет министров СССР? Тоже мы! А что про нас в народе некоторые бестолковые люди нелепо гуторят? Одна фантастичность на грани вражеской пропаганды! Будто личный состав дивизии подбирается только из выпускников детских домов, как есть там самые отчаянные сорвиголовы, или что бойцам, то есть вам, салабоны, дают секретные медицинские пре­параты, лишающие страха. Ещё враки: мол, подсыпают в обеденный компот специальный порошок на броме, чтобы вы на девчонок не заглядывались! Я бы подобных болтунов одной берёзовой кашей кормил!»

Одним словом, молодой председатель Тарасов с таким водителем мог, при необходимости, позво­лить себе «надраться в хлам» и быть сокрыто доставленным и переданным на попечение разъярён­ной супруге Виктории; мог без страха и упрёка навещать «полюбовниц» как в Никишино, так и в райцентре, а позже в самом Воронеже, где обрёл себе особой стати пассию из балетных солисток музыкального театра - Ангелину Юрьеву.

В общем, Валентин, прошедший хорошую школу спецопераций в знаменитой дивизии, во всём толково прикрывал «хозяина» и порой мужественно брал огонь на себя. Так было, скажем, и в тот раз, когда Тарасов решил, остыв через месяц их пылкой любви с Ангелиной, послать ей по заве­денной им куртуазной манере прощальный букет. Само собой, к его разнеможным, словно плачу­щим капельками влаги густо-жёлтым розам как всегда прилагалось для дамской души нечто более существенное: или модные югославские сапоги из недавно открывшегося воронежского магазина «Морава», или спецталон на приобретение импортной мебели в городе атомщиков Нововоронеже, имевшем режим снабжения повышенной категории, а в тот раз - особая ювелирная изысканность: золотые часики ручной филигранной работы, чешские.

-     Погоди, миленький... Твоему начальнику я приготовила ответ! - весело сказала Валентину Ангелина.

С достоинством, неспешно отнеся в дом подарки, она через минуту вернулась, по пути маши­нально подраспахнув на своей достойной груди черный китайский шёлковый халатик с пучеглазы­ми драконами, коварно льнущими к ней во всех допустимых и не очень допустимых местах.

-     Передай привет моему малышу! - просияла она кинематографической американской улыбкой, видимо коварно имея в виду не самого двухметрового Тарасова, а нечто его частичное, что, тем не менее, тревожно смущало своими аккуратными размерами молодого председателя.

После этих слов Ангелина с восхитительной усмешкой медленно вылила на голову Валентина флакон изысканных французских духов. Кажется, это были знаменитые Climat с романтическим ароматом розмарина, мускуса и бергамота. Для зрелых, уверенных в себе женщин. От легендарного парфюмера эпохи 60-х Жерара Гоупи.

Парфюмерную экзекуцию Корнилов выдержал, не шевельнувшись, едва ли не держа по-армейски руки по швам.

В любом случае, цель Ангелиной была поражена, как говорится, с первого пуска. А от слова «малыш», с эдаким вывертом переданного Валентином, Тарасов зарычал чужим голосом, и первый раз в жизни потребовал валидол. Получилось, правда, так, что тот был употреблён не в качестве ле­карства, а словно бы типа специфической закуски с мятным привкусом, - перед таблеткой Алексей Кириллович вогнал в себя подряд два гранёных стакана знаменитого болгарского пятизвёздочного коньяка «Плиска».

Дома, когда Валентин вернулся уже после посещения колхозной бани (сугубо в индивидуальном порядке), тем не менее, у всех братьев глаза на лоб полезли от благородного аромата, разящего от него; сестренки, как видно имея уже в себе задатки женской солидарной понятливости, так те от хохота чуть ли не по полу катались, предполагая особенности пережитой старшим братом адюль­терной ситуации.

Однако Валентин и не то мог стерпеть от жизнелюбивого начальника, только бы ни днём, ни но­чью не расставаться со своим любимым «бобиком». Ибо всё и всем мог простить Валентин Корни­лов за возможность атакующе пробиться на своем «шестьдесят девятом» через вязкую топь, напря­мик прорваться через сочное после дождя, хваткое чернозёмное поле или зимой, сокращая дорогу, на полной скорости взорвать стену рослых сугробов - тучные, заматерелые, они от такого таранного удара чуть ли не на мелкие снежинки разлетались, празднично, по-новогоднему, пыхая игольчатой белесой пылью.

Победив в очередной раз бездорожье, выберется Валентин из машины «неспехом», вразвалочку обойдет её вокруг, колесо бережно пнёт; чутко положит ладонь на капот, а то заранее припасённой чистой тряпицей фары протрёт, если они сейчас с «бобиком» грязь брали на абордаж. А вдруг как тряпица уже замызгана, так платка носового не пожалеет, сестрицами старательно выстиранного и проутюженного.

Однажды через свою машину Корнилов едва не устроил настоящие «кулачки» с главным инже­нером Мишкой Селивановым на майском полевом стане. Тот без всякой задней мысли принародно, при обществе рассевшихся пообедать на апрельской младенческой травке механизаторов, назвал «бобик» Валентина «козлом». В такой путанице, вообще-то, никакой язвительности не имелось. Тем более, оскорбления. Когда-то предтечу «бобика» ГАЗ-67-й в народе, не сговариваясь, окрестили «козлом». За его тряскую езду с резвым подскоком на каждом выступе проселочной дороги. Поз­же конструкторы такое изматывающее обстоятельство учли в новой модели, и пятиместный ГАЗ - 69А возымел щадящий, почти мягкий ход в дополнение ко всем иным полезным новшествам типа двигателя от легендарной «Победы», обогрева салона, электрических дворников, кожаных кресел и металлических дверей. А кличка «бобик», трогательно связывающая автомобиль с верным другом человека, прилепилась за сходство зауженного капота этого «газона» с добродушным собачьим но­сом. Однако оставались люди, которые по привычке, абсолютно добродушно, продолжали оба эти автомобиля марки «ГАЗ» по-прежнему называть «козлами» и «козликами».

Итак, в обеденный час Корнилов на крутом вираже лихо остановил свой новейший командирский ГАЗ-69А перед полевым станом. Борщечку похлебать» с «мяской». Да и для голодных ртов, ждущих его дома у окна, наполнить трехлитровую банку этим славным варевом. Никто из баб в Никишино не мог так отменно сладить ни борщ, ни щи как колхозная повариха Ленка, будущая жена его брата Николая.

Дорожная тёплая пыль вёртким столбом подхватилась из-под вездеходных шин «бобика» и мягко накрыла всех присутствующих едоков и их быстро пустеющие борщевые алюминиевые миски.

Торопливая аппетитная дробь ложек по металлу мгновенно оборвалась. Главный инженер, бес­полезно попытавшийся отмахнуться от беспросветной волны жирной черноземной пудры, в сердцах сказал, покосившись на миски с заметно помутневшим вишнево-янтарным ужористым борщом:

-      Как не вовремя наскочил этот наш председательский «козёл»!

-      «Бобик», Мишка! - пока ещё снисходительно, но твердо объявил Валентин.

Поняв этот диалог про козла и бобика по-своему, механизаторы с хохотом, переходящим в судо­роги и заливистый визг полегли на душистой апрельской мураве.

Корнилов и Селиванов напряженно, бойцовски стали друг против друга.

Высоко над полями тонким звоном переливчато состязались взахлёб азартные жаворонки.

Ленка с удовольствием взяла обоих «начальников» под руки и повела под навес к отдельному сто­лу. Там их в стороне от общего ряда борщовых мисок ласково, многообещающе ждала тонкогорлая бутылка «Столичной».

-      Любаша, из схрона для председателя расщедрилась?

Она тихо, колдовски вздохнула:

-      Для хороших людей я на всё готовая...

-      Мне, того, пить никак нельзя, - уныло смутился Валентин. - За рулём.

-     А за «бобика»? - примирительно улыбнулся Селиванов. - Как там наш Юрка Гагарин сказал: «Поехали?!»

5

Как-то на склоне лета Валентин в очередной раз поджидал «хозяина» у райкома партии воз­ле белоснежного гипсового Ильича. Тот, словно уличный гаишник-регулировщик на историческом перекрестке, указывал всем проезд и проход в светлое коммунистическое будущее с золотыми уни­тазами.

В это время в кабину его «газона» с подскока ловко вписался однорукий Кравченко, Сергей Васильевич, секретарь парткома «Родины»: ещё не старый дядька лет сорока. Свежевыбрит до блеска с розоватым оттенком, «шибает» от него только что принятыми на грудь классическими ста граммами водки, но, более того, - одеколоном дерзко зелёного цвета с шипящим приблатнённым названием «Шипр», которым его голову только что с помощью груши щедро «полили» в районной парикмахерской. Кстати, мало кто тогда знал, что в СССР одеколон марки «Шипр», который вы­пускался фабрикой «Новая заря», был копией марки известной французской серии Chypre Coty образца 1917 года! Ко всему он по причине наличия в нём высшего класса этилового спирта, вдох­новенно употреблялся продвинутыми алкоголиками.

В общем, подсел Сергей Васильевич возле Корнилова и молчит, положив на колени свою един­ственную, видавшую виды, мужицкую руку, левую, а другую ему в сорок шестом голодном на поле, когда он с дружком Коляном на свой страх и риск по сумеркам колоски собирал пшеничные, - не­мецкая мина-лягушка с корнем вырвала.

Было так: проглядели они бригадира, - тот враз налетел из-за предлинной высоченной скирды на коняге-доходяге (откуда только в ней резвость взялась!) и погнал пацанов с поля плетью. Стегал на­отмашь. Судом грозил! За расхищение колхозного имущества. Пока они у дороги на фашистский за­ряд не нарвались. Со взрывателем нажимного действия. Чтобы тогда выжить, Серёге потребовалась особая Божья благодать. А как ещё можно защитить пацана от 365 стальных шариков шрапнели? Вот только зачем? Что такого особого Серёга принёс в эту жизнь? До сих пор сей вопрос он себе горько задаёт. Вон же Коляну судьба определила враз отчекрыжить голову...

-     Учиться бы тебе надо дальше. - душевно глянул в глаза председательского шофёра Сергей Васильевич, хмыкнул и начал обшлёпывать себя в поисках пачки «Беломора».

Наконец нашёл, зарядил рот папиросиной, но курить не стал. Так и продержал в руках зажжённую спичку, медленно её проворачивая, чтобы вся ровно обгорела в аккуратном, ласковом пламени.

-           Как тебе с Тарасовым?.. - спросил Кравченко, давая понять своей товарищеской интонацией, что он ждет от Валентина не исповедь или донос на начальство, а как бы сделал зачин для толкового разговора за жизнь.

-     Бывает хуже, - усмехнулся Валентин. - Если прямо: буду жалеть, если заберут моего Кириллы- ча наверх. А вместо него придёт какой-нибудь хмырь.

-      Вроде меня? - прищурился Кравченко.

-      Ну, что вы, Сергей Васильевич, - уважительно, умно вздохнул Корнилов.

-     Ладно, парень, я о другом хотел с тобой потолковать, - сосредоточенно прищурился партсекре­тарь. - Боюсь вот чего ...Голова у тебя ещё свежая, не спился, не успел. А в колхозе одна забава - самогон да драка. Вот и всё наше сельское развлечение. Но ты в этом ещё не увяз по полной. Только боюсь; достаточно скоро и ты сойдешь с рельсов.

-      Где наша не пропадала, - себе на уме хмыкнул Валентин.

-     Одним словом, учиться тебе надо! Скажем, в Березовском сельскохозяйственном техникуме. Очень приличное учебное заведение. Агрономом станешь или ветеринаром!

Валентин машинально оглядел свои руки, словно оценивал, на что они годны.

-            И попрёшь на всех парах вперёд и выше! - объявил Кравченко. - В партию вступишь. Далее институт осилишь.

-     Семья на мне, Сергей Васильевич! - строго отозвался Валентин. - Шестеро спиногрызов. Мал мала меньше. Я им за отца.

-      Так мать же ещё жива, слава Богу.

-      Куда ей одной?!

-      Ты раньше деньги часто видел? - искоса поглядел на него Кравченко.

-      Иногда, в кино...

-     А теперь у тебя самого в руках имеется утвержденная государством законная ежемесячная за­работная плата! - с партийной гордостью пафосно проговорил Сергей Васильевич. - Шестьдесят рублей?

-      Семьдесят три!.. - улыбнулся Валентин.

-     Вот! Вот и будешь семье деньгами помогать! Я добьюсь, колхоз их тебе оставит на время уче­бы. Плюс в техникуме стипендию положат. И весьма неплохую. Это точно! Сорок пять целковых. Если выбьешься в отличники.

-      Если надо, выбьюсь, Сергей Васильевич! - построжел Корнилов.

-     Молодцом! Вот так, значит, товарищ Валя. Коммунистическая партия идёт навстречу чаяниям трудового крестьянского класса. Потому что она сама - плоть от плоти народной.

Валентин деловито улыбнулся, словно вдруг заглянул на миг в свою новую большую светлую жизнь.

-      Алексей Кириллович не опустит, - вдруг сказал он тихо, почти обречённо.

-     Этот вопрос я беру на себя. Партии нужны достойные молодые кадры. Не дрейфь. Дай пять! Улыбка «шесть на девять»! - он влепил своей единственной ладонью в подставленную встречно ладонь Валентина с такой хлёсткостью, что и особая армейская подготовка не помогла тому удер­жаться: Корнилов отлетел на спинку кресла.

-     Сила силу ломит, - мальчишески засмеялся Сергей Васильевич. - В общем, прямо сегодня к вечеру выбери момент и подступи к Кириллычу: отпускай, мол, меня на вольные хлеба учиться, и всё тут. Без дураков. Хотя погоди. Давай лучше ты завтра возьмешь его на абордаж. А я с ним сегод­ня сам неназойливо проведу подготовительную беседу. С точки зрения партийного видения жизни. И помни, Валька, мы рождены, чтоб сказку сделать былью. А построение в нашей стране светлого коммунистического завтра ещё никто не отменил. И не посмеет!

Прищурился бедово:

-            Хотя и скинули заразу Хрущя, но мы все, как один, под знаменем марксизма-ленинизма про­должаем бодро шагать стройными плотными рядами навстречу заре коммунизма. И всё шагаем, шагаем . Уже подмётки стерлись .

Ночь не спал Валентин: на крыльце с матерью просидели рядком, молча. Да что там: они оба ни разу не пошевелились. Лишь под утро, когда вызрела вокруг такая ядрёная роса, что хоть пей её с листа, Мария Ивановна сходила в дом за старым шерстяным одеялом. Валентину показалось, что оно пахнет его детством. Это был унылый запах бедности.

Предрассветное небо закупорила сплошная мрачная туча: такая чёрная, что это даже нельзя было назвать цветом. Точно раззявилась гигантская безбрежная дыра в никуда. И в ней понизу медленно нагущался сине-розовый свет подходившего, подпиравшего из глубины Солнца. Но осилит ли оно грузную тучу?

-      Ехай, сынок. Сдюжим, - вдруг решёно сказала матушка, шепотком.

В тот же день Алексей Кириллович безо всякого подмахнул заявление своего водителя и широ­ким жестом протянул ему заранее приготовленный заветный паспорт.

-     С этой минуты ты, Валентин Семёнович, полноценный гражданин СССР! Без бумажки - я букашка, а с бумажкой - человек. Не помнишь, чьи это слова? Кажется, Маяковский? Есенин вряд ли...

-     Не помню, Алексей Кириллович, - мучительно-виновато проговорил Корнилов с такой вдруг внезапной отчуждённостью, словно его уже здесь не было.

Вперёд, заре навстречу.

Или он угадал, как говорится, нужный момент, или сказалось веское слово секретаря парторга­низации, а, возможно, сыграло роль купание в изысканном парфюме, устроенное ему балетессой Ангелиной? Вполне возможно, что после этого более чем ароматного события председатель смек­нул, что Корнилов отныне знает о сугубо личной жизни шефа сверхдостаточно, и нет смысла далее погружать его в густые дебри тайн своего либидо.

-     Через три года жду тебя назад! - прощаясь, напомнил председатель. - И не забывай, что мне нужны сейчас в первую очередь знающие ветеринары. Животноводство в стране на глазах развали­вается.

-     Есть! Разрешите идти?! - с армейским азартом подал Корнилов внезапно прорезавшийся у него голос старшего сержанта, заместителя командира взвода особого оперативного назначения Красноз­наменной дивизии имени Феликса Эдмундовича Дзержинского.

Даже чуть было не рванул задорным щегольским взмахом правую руку к виску отдать честь, но уже на полпути прервал этот азартный жест, вдруг вспомнив строгий уставной принцип, что к пу­стой голове ладонь не прикладывают.

При этом весело, влёт подумал: «А она у меня не такая и пустая, ёлы-палы!!!»

Выйдя в коридор, он вдруг пустился вприсядку, ловко топоча каблуками по гуляющим доскам, и яростно нахлестывая руками голенища щегольски сияющих, надраенных гуталином, офицерских парадно-выходных хромовых сапог.

В коридоре правления с утра было полно народу, явившегося за разнарядкой: не сговариваясь, все принялись подбадривать Валентина аплодисментами, как говорится, не жалея ладоней. А со­седская Люся, его одноклассница, секретарь правления и младшая сестра жены Тарасова Виктории, вдруг выскочила перед ним наперёд и закружилась, брызгая озорной дробью каблучков.

6

Вот на этой плясунье Люсе и женился через три года в семьдесят третьем Валентин Корнилов, окончив на отлично ветфак Берёзовского сельскохозтехникума. Правда, там, ещё до первой сессии, он было запал на однокурсницу из Козловки, - соседнего с их Никишино большого села, когда-то волостного центра. Да что-то не заладилось. Или за усердной учёбой упустили они свои чувства? Правда, мать Валентина такому их охлаждению только рада оказалась. Тех, кто жил в Никишино, козловцы называли «москалями», а никишинцы козловцев - «хохлами». Так вот Мария Ивановна ещё девчонкой туда к ним в среднюю школу ходила, а тамошние мальчишки за то, что она не уме­ла и не хотела на их языке балакать, косы её в разные стороны натянут и заставляют повторять за ними: «Та чого тоби треба? А шо ты собэраеся робыть? Иды корову выгонэ. Он пастух батогом уже хлыще». И вообще если кто из Никишино женился на девушке из Козловки, то такую семью у них называли «перевертнями», и такие семьи были исключением.

Кстати, за все время учебы в Берёзовском техникуме у Корнилова по всем предметам ни одной «четвёрки» не было: настырно, дерзко учился, лучше всех - с отрывом! Из библиотеки не вылазил. Ни разу в кино не сходил. Преподаватели на него нарадоваться не могли, а он, со своей стороны, восхищённо заглядывал им в рот, ловя каждое зёрнышко новых знаний. Ему так нравилось учиться, что когда их возили в Воронеж укреплять знания по экономике и ветеринарии в тамошнем СХИ, он в свободное время по собственной инициативе посещал вовсе не обязательные для него лекции по сельхозмашинам и механизмам, а также экономике, философии и истории. Особенно бередила его душу эпоха Древнего Рима. Так что латынь у Валентина оказалась в самых любимых предметах: invia est in medicina via sine lingua Latina - в медицине невозможен путь без латинского языка. Вскоре в СХИ Корнилов сошёлся чуть ли не на дружеских категориях с именитым доктором ветеринарных наук, профессором и членкором Георгием Ивановичем Ждановым. Этот благообразный старичок с клинышком седой бородки очень восхотел, чтобы Корнилов продолжил учёбу в их вузе и со време­нем стал у него аспирантом. Не раз говорил: «Из тебя, парень, большой учёный может получиться. Я уже заметил: ты у нас на учхозе к какой корове не прикоснёшься, все хвори у неё отступают, а надои растут. Одним словом, оживает животинка и расцветает!» В ответ Валентин строго молчал. Про себя только, бывало, вздохнет: «Отец - крестьянин, а я - крестьянский сын... Какой из меня профессор?» Слава Богу, что его шестеро пацанов да девок голода не знали и обносков не носили. Учился он по ре­шению общего собрания колхоза «Родина» с сохранением зарплаты. Итак, это 73 целковых. Для сель­ских условий со своим огородом вполне неплохая сумма, если учесть, что городской инженер тогда в общей массовости 100 рубликов получал, редко более. Итак, 73 водительские, да к ним 45 - стипен­дия отличника: итого немалые по тем временам 128 чистыми, - так как с Валентина, как учащегося, никакие налоги не взимались. Нормально, в общем, выходило. Жить можно. Вполне. Так ведь ещё и подрабатывал Валентин: в гараже техникума стояли четыре грузовика и на них никто практически не ездил, - шофера здесь быстро увольнялись, потому что зарплата небольшая. Так вот выбрал Вален­тин себе грузовик любимой марки, с круглой крышей кабины, - ГАЗ-51, и на нём с негласного раз­решения директора привозил преподавателям и прочим сотрудникам за сходную плату уголь, дрова или сено. Ещё когда вскоре стал он внештатным инспектором ГАИ, так ему и вовсе разные всякие пути-дороги нараспашку открылись в полной доступности дополнительного приработка.

Так что в Никишино семья Корниловых ни дня не голодала. И матушка Валентина ни разу не плакала над безотцовщиной - одним словом, злым языкам не к чему было придраться.

«Всё у нас, как у людей! - приезжая на каникулы домой, и от порога придирчиво оглядевшись в избе, каждый раз гордо объявлял Валентин. - Хотя надо бы нам уже и телевизор купить. Хорошая марка - «Рекорд». Наш, воронежский. Такой в техникуме только у директора в кабинете стоит. Изо­бражение - класс!»

Через три года приехал Валентин в колхоз «Родина» молодым специалистом с «красным» дипло­мом: с виду точно областной проверяющий прибыл с проверкой. Костюм кофейный югославский, английский «дипломат» с секретными золотистыми замочками и модные, с чёрно-белыми остры­ми носками туфли. Шёл от автобусной остановки под руку с Люсей, уже законной женой. Шагом степенным, деловым, каким только и идут в светлое будущее. Всем бабам запомнилось тогдашнее Люсино американское длинное платье с чёрным бархатным лифом. Чуть ли не всё село сбежалось на эту молодую пару посмотреть: так хороша была она, будто это здесь и сейчас какое-то интересное кино снимали про образцовую советскую семью. Того и гляди, что из правления выйдет с букетом для молодых сам знаменитый Михаил Ульянов или Николай Рыбников.

Одним словом, встретили Валентина торжественно: зоотехников вечно не хватало. Разве что цве­тами его не забросали и на руках по селу не несли. А вот шампанским молодых по распоряжению Тарасова поливали. Правда, это произошло уже на следующей неделе, на свадьбе.

Накануне Мария Ивановна робко предложила Вале и Люсеньке венчаться, но молодые её как не услышали. Попробовала настоять - отмахнулись. Когда стала на колени с этой просьбой - расхохо­тались. Такое веселье устроилось враз, что Ниночка - самая младшенькая - уписалась. Однако это всех ещё больше позабавило.

- Религия, мамочка, - с ласковой внушительностью заговорил Валентин, - нужна несчастным, забитым людям. Кому бедность душу выела. Ибо религия - есть опиум для народа. Мы же, совет­ское общество - передовая, великая формация счастливых граждан. Космос - наш, атом - наш. Мир во всем мире СССР отстоит, ни перед какой капиталистической гнидой не дрогнет. А ты - венчать­ся. Прости, мама. Да и замок на твоей церкви висит ржавый. Потом же входить в неё страшно. Когда её построили? При царе Горохе три века назад? Вся покосилась. Того и гляди купол на головы прихожанам сядет. Я видел, что поп ваш, как ему туда входить, так крестится у ворот раз за разом. И все ваши богомольные старухи точно так же. От страха!

-            Это, миленький, так полагается, - вздохнула Мария Ивановна. - А церковка у нас славная, во имя Михаила Архангела, тёплая, с живым колоколом. Уважьте старуху, бестолочи. И отец ваш по­радуется там... Я вчера его во сне видела. Такой молоденький! И почему-то в ярком таком белом костюме, какого у него отродясь не было. И все руки-ноги на месте. Перекрестил меня.

И поплёлся Валентин с просьбой о венчании «до председателя». Хотя ответ его заранее знал и ни на что иное не рассчитывал. Кстати, к его приходу Тарасов по недавно заведённой номенклатурной манере уже заправился регулярными двумястами граммами пятизвёздочного «Арарата» цвета позд­него увядающего заката и, морщась, досасывал лимонную дольку, мысленно поругивая последнего царя-самодержца за эту введенную им манерность. Лично его более устроил бы крепкий бородав­чатый солёный огурчик, пропитавшийся ароматами смородинного листа, маринованного чеснока, укропа и, само собой, яростного хрена.

Войдя, Корнилов машинально сконцентрировался на знатном коньяке.

-      Примешь на грудь, жених?.. - глубокомысленно вздохнул председатель.

-      Попозже. Я к тебе, Кириллыч, за советом.

Выслушав, тот сказал сдержанно, несколько осторожно:

-     Хрущ к великому дню построения коммунизма в 1980-м обещался торжественно показать наро­ду последнего в СССР попа. Его самого, почитай десять лет как скинули заговорщики. Только борь­бу с религией партия не отменила. Вон, в Воронеже хотят в главном культовом храме, Покровском, устроить музей атеизма. Думай, Валя, думай. Тебе жизнь свою строить-рядить.

-            Внял, Кириллыч! Всё нормально. Жду на торжество! Обязательно с женой, с родителями, с детьми, - решительно, деловито отпечатал Корнилов.

-      Типа свадебного генерала?

-     Обижаешь, начальник. Бери выше - самого маршала. Ко всему мы теперь с тобой какая-никакая, а родня!

Гуляли три дня, во дворе на свежем воздухе; когда настраивался дождь, натягивали брезент и санные кожухи. Не приглашённые никишинцы, навалившись на изгородь вокруг двора Корниловых, внимательно обозревали свадьбу и обсуждали самые заметные личности. Им время от времени под­носили выпить и закусить. Пели гости и зрители все вместе, но вразлёт. Заглавный тост председате­ля обе стороны встретили хлёсткими аплодисментами:

-     В знаменательное время связали свои судьбы наши дорогие Валентин и Люся. Семимильными шагами созидаётся развитой социализм! Американские империалисты с позором изгнаны из брат­ского Вьетнама. Наш «Луноход» первым в мире прокладывает пути-дороги по полям космической соседки! Первую пахоту там начал! И на Марсе будут яблони цвести. А вчера наш горячо люби­мый Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Леонид Ильич Брежнев на встрече с американским президентом торжественно заявил, что холодная война между нашими странами закончена победой мирных чаяний и надежд! Русского счастья молодым! По-нашему говоря, мир вам да любовь! И детишек куча!

Валентин при этих словах умно, сдержанно вздохнул.

-     Когда космические лучи бороздят бесконечные просторы галактической Вселенной!.. - следом начал свой тост Валентинов тесть Федор Илларионович Лымарь, главный экономист колхоза, но так- таки не договорил. Эти слова ему очень нравились сами по себе. Было в них что-то по-особенному величественное, масштабное. А что говорить дальше, он не знал. Федор Илларионович видел мир в цифрах.

-     Танцуют все! - чтобы выручить запнувшегося мужа зычно, точно в рупор, объявила его голоси­стая супруга Ираида Валерьевна, заведующая клубом - полнолицая бывшая красавица с большими чувственно дерзкими глазами. После танца с молодым зятем она так впечатляюще поцеловала Ва­лентина, что все вокруг закричали что-то типа «Ну, деревня! Ну, дает!» На что Ираида Валерьевна негромко, но внятно ответила: «Ещё не дала.» И по-цыгански, на всякий случай, упреждающе вмазала ласковый подзатыльник Федору Илларионовичу. Как лекарство от возможной ревности.

Через день Тарасов завёл новоиспеченного свояка к себе в кабинет, заговорил степенно, снисхо­дительно:

-     Свезло тебе, парень! Я принял решение не мурыжить тебя и назначить сразу главным зоотех­ником, - он начальнически улыбнулся, но как-то одними губами, а вот глаза его в этой веселости почему-то не участвовали. Как бы тем самым давая понять Валентину, что их прежних отноше­ний преданного водителя и снисходительного шефа отныне близко не будет; всё, что между ними когда-то установилось, быльём поросло, а новое неизвестно как сложится и каким боком Валентину выйдет в итоге.

Корнилов сходу, деловито усвоил новый тон.

-            Давайте, Алексей Кириллович, сразу объяснимся. Главный зоотехник - это не подарок. Это, как Вы хорошо знаете, очень сложная и тяжёлая работа. Известная каторга.... Из руководящего со­става - самая тягостная обуза. Каждый день в три часа вставать и в полночь ложиться. А работать с бабами: злыми, вечно недовольными, потому что жизнь у них такая.

-      Выбора у тебя нет, - строго вздохнул председатель.

-      Дайте хоть малость оглядеться, обжиться. Ещё свадьба в ушах гудит.

-     Ладно. Через неделю приступай. И всё. Баста. Меня за животноводство каждый день в райкоме к стенке ставят. А Корниловы, я знаю, не отступают и не сдаются. На тебя вся надёга. Если припрёт

-      поможем. Что мы, не люди?

Корнилов первый раз посмотрел на председателя как равный на равного.

Он даже несколько смутился такой внезапно объявившейся в нём зрелости: вот что значит лёг ему на плечи груз серьёзной ответственности за людей, за дело. Машинально отметил: он, оказы­вается, до сих пор своего шефа толком и не знал. Всё в этом плане между ними только начинается: кто есть кто.

-     Тебе анекдот рассказать, как колхозники будущему председателю помогали? - оглянулся в две­рях Валентин Семенович.

-     Его каждая бабка знает, - зевнул Алексей Кириллович. - Ладно, ступай, бери быка за рога. Ди- видэ эт импэра! Что в переводе с золотой латыни означает.

Тарасов чуть ли не Цезарем величественно посмотрел на свояка.

-      Разделяй и властвуй, - усмехнулся Корнилов, настоящий дока в латыни. - Умно, но подло.

Неделю Корнилов дома не высидел. Уже на третий день в начале четвертого ночи завёл отцов­ский мотоцикл с коляской и покатил на ферму, судорожно рыская по разбитой колее. Когда в очеред­ной раз влетал в лужу, получал в «физю» ощутимые густые липкие плевки. Но завязнуть на таком девятискоростном бугае, способном по бездорожью волочить противотанковую пушку, было невоз­можно: машина агрессивно, нахраписто «пёрла» без пробуксовки через любую хлябь. Трофейная техника, вермахтовская. Лет через пять после войны мужики случайно нашли её в здешних болотах. Назывался немецкий мотоцикл странно - «Сахара». В топь его забросила мина, заложенная партиза­нами на лесной тропе. Раздолбанный механизм никто не смог восстановить, хотя с азартом брались многие. Дураков среди них не было. Сам тогдашний главный инженер Голощеков месяц ходил во­круг мотоцикла кругами, но в итоге смущённо отступил. А Семен Ильич, «обрубок», справился. Ма­шина через месяц рванула у него по просёлку, как наскипидаренная . Или с переляку. Одним словом, зверь настоящий в ней объявился. Перемогая болячки, Корнилов-старший умудрялся на нём иногда ездить, помогая костылём переключать скорости.

У тучной, словно налитой, деревенской темноты был за околицей свой, особый мрачный запах

-                      свежевырытой чернозёмной ямы. Сегодня ни зернышка звёздного, ни лунного серпика, - мгла кромешная, непоколебимая. Хотя в ней, если присмотреться, то там, то этам ощущалось некое по­таённое движение: ещё более тёмными пятнами в ночи обнаруживали себя как в ступоре бредущие на утреннюю дойку бабы. С головой закутанные, чем придётся, от волглого едкого холода. Словно оглохшие, хронически не выспавшиеся, они как не слышали дикий рык мотора «Сахары» во все его резвые, бойцовские тридцать лошадиных сил; и некоторые из этих ночных чёрных привидений едва не попали тогда под колеса трофейного мотоцикла нового главного зоотехника, - пьяно, тупо шарахались в сторону. Но ни одна не взвизгнула: мочи не было. И с шагу не сбивались, поспешая: на ферме животину надо вовремя накормить, почистить, напоить, если заболела - лечить без про­медления. А за спиной, дома, неуёмная детвора, требовательный хорохористый муж, хорошо ещё, если не вдрызг пьяный.

Для Валентина Семёновича не было секретом: на ферму тогда многие шли, как в ссылку. Редко кто хотел взяться сам по собственному желанию доить коров да ещё вручную, не менее двадцати голов, - три раза в день. В жуткой грязи и неприспособленных помещениях. Ферма как отстойник кадров считалась. В основном здесь оказывались те, кого с хорошего места турнули за злостную пьянку или хуже того, воровство колхозного добра. Редко попадали на ферму нормальные люди: разве только от крайней нужды или рассорившись вдрызг с начальством, - вот они и становились тут передовыми доярками, скотниками, короче говоря, ударниками социалистического и коммуни­стического труда.

Со слезой оглядел Валентин Семёнович в тусклом свете фермы своих первых в его жизни под­чиненных. Бабы в основном. Щурились они на него кто равнодушно, кто с ехидством, но некоторые с интересной женской мыслишкой насчет того самого, но никто не глядел с надеждой или, чего уж там, радостью...

Напрягся сурово молодой главный зоотехник: «Что они сейчас, горемыки, думают обо мне?.. И думают ли вообще?.. Кажется, им не до этого».

-     Здравствуйте, товарищи! - тихо, как-то смущенно проговорил Валентин Семенович. - Доброе утро, бабы!

И вдруг ляпнул:

-      Мужикам особо - физкульт-привет.

Никто не отозвался: сидят в полумраке на корточках да кирпичах не шелохнувшись, - доярки - замотанные, на кикимор похожие, а скотники - так те, чертяки, явно со тяжелого похмела, как при­шибленные.

«Как же у нас похабно относятся к людям! - отчаянно подумал Корнилов. - Ни в грош никого не ставят. Превратили людей в скотину. А ещё какой-то там, на фиг, развитой социализм строим.»

Пошли стадо смотреть. Проходя впотьмах мимо линии коров, Валентин Семёнович неловко по­скользнулся: взмахнул руками и плюхнулся на сочную, ещё теплую лепёшку. Никто не отреагиро­вал. Здешние коровы утонули по уши в дерьме.

Как бы там ни было, животные в итоге ему понравились: «симменталы» и красно-пёстрые плюс племенные. То, что надо. Самые оптимальные породы для молочного направления. А что вид у них такой загаженный, так это дело поправимое.

Обошли дойных коров, посмотрели молодняк. Тут Валентин Семёнович ненадолго задержался, полюбоваться как их, месячных, доярки нежно отпаивают молоком. Старательно это делали бабы: замученные, заезженные, а всё-таки уважение к скотине не потеряли.

«Талант не пропьешь!» - печально улыбнулся он. Зачем-то спросил и без того ему известное:

-      Дойка трехразовая?

-            Конечно, Валентин Семёнович! - смутилась бригадирша. - Как у всех: первая - в пять утра, потом в полдень и шестичасовая вечерняя.

-      На работу сами добираются?

-      Вы же, наверное, видели по дороге. По буеракам. Как в атаку на врага при штурме Перекопа!

-     Видел!.. - судорожно отозвался Корнилов, вдруг вновь почувствовав запоздалый стыд от того, как он между бредущих во тьме баб резво, настырно пробивался через бездорожье навстречу своей новой жизни на не знающем износу вермахтовском мотоцикле, на бессмертной «Сахаре».

В общем, за первые два года перевёл он все фермы на механизированное доение; реконструиро­вали навозоудаление. Когда Корнилов пришёл на должность главного зоотехника, в колхозе «Роди­на» числилось 1200 голов; через 5 лет стало 3000 дойного стада. Когда принимал это хозяйство, 50 отёлов выходило на 100 коров, из них половина погибала. Такие были условия содержания. Вернее, их не было вовсе. И эту практику Корнилов изжил.