Каталог статей.


Дождь в Париже. 5

—      Может быть, ко мне?

И Алина кивнула. Коротко, резко. И отвернулась.

—      Меняем маршрут, — сказал Андрей водителю, назвал свой адрес.

 

Водитель бормотнул недовольно и неразборчиво, включил рацию, забуб­нил в её трески и щелчки:

—     Урана, это Виталя, который от муздрама до Серебрянки везёт... Кли­енты передумали, блин. Теперь до Калинина, дом двадцать шесть. Посчи­тай меня.

—      А ты где сейчас? — спросил в ответ женский голос.

—      К “Востоку” подгребаюсь.

Через полминуты из динамика прозвучала новая сумма проезда. Почти в два раза выше.

—     Ничего, — мысленно успокоил себя Андрей и в то же время почув­ствовал подрагивание в ногах, пощипывание пальцев; только сейчас осознал, что вот-вот произойдёт секс, которого у него давным-давно не было. И не очень-то хотелось...

—      А родители волноваться не будут? — спросил Алину.

Не оборачиваясь к нему, она снова резко и коротко дёрнула головой, но теперь отрицательно, и сказала:

—      Не будут. Я предупредила.

Вот так-так — предупредила. Значит, знала заранее... А ещё говорят, что мужчины всё решают. Нет, права поговорка: сука не захочет — кобель не вскочит. Он стал по-другому глядеть на Алину, подозревая в ней опыт­ность, расчёт, представлял раскинутые сети...

Она оказалась девушкой в том смысле, какой это слово имело первона­чально. До Андрея у неё не было мужчины. Он понял это ещё до секса — по тому, как она боится, как неумело, некрасиво раздевается. И спросил на­прямую, довольно грубо:

—     Точно хочешь сделать это со мной? Чтоб я это сделал? Может, у нас ничего не получится дальше... в будущем.

Она каким-то и лепечущим, и уверенным голосом ответила;

—     Я хочу, чтобы ты был первым. Единственным. Я не знаю, но я влю­билась... Я тебя полюбила.

Его не тронули её слова. Наоборот, появилось такое странное, — а мо­жет, и не странное — желание. Своими словами Андрей не мог его сформу­лировать, но вовремя вспомнилась строчка из Есенина; “Изомну, как цвет...” Правда, у Есенина там про хмель страсти, а он был спокоен и рас­судителен.

Раздевшись, прошёл к шкафу, достал старую простыню. Развернул на четверть, постелил на то место, где должен был оказаться зад Алины. Сказал;

—      Ложись.

Она, подрагивая, потирая, будто замёрзнув, плечи, легла... А утром по­вела себя, как хозяйка. Не нагло, а так — со скромностью, но всё же по- хозяйски. Проверила его запасы в холодильнике, в тумбочке, где лежали крупы, макароны. Осмотрела посуду.

—     Я приготовлю яичницу? — предложила. — Или могу оладьи сделать. У тебя вот сгущенка есть.

—     Можно оладьи. — Андрей хотел казаться равнодушным и холодным, а на самом деле чувствовал умиротворение и тихую радость. Алина была ка­кой-то уютной и на расстоянии тёплой...

Андрей стоял в дверном проёме между прихожей и кухней и наблюдал за новой девушкой в квартире... Казавшаяся полноватой в джинсах, кофтах, сейчас, в тонком халате, который Андрей специально держал для таких вот, оставшихся у него на утро, она выглядела стройной и фигуристой. Розова­тые крепкие ноги, шары плеч прямо вопили о здоровье, женской силе.

Она энергично, умело взбивала вилкой тесто для оладий, лицо было со­средоточенно, серьёзно. Вся погрузилась в этот процесс... Уловила взгляд Ан­дрея, обернулась, в глазах появилась растерянность и испуг; “Я не то делаю?” Но он улыбнулся, и её лицо стало счастливым. А потом — озабоченным;

—      Тебе ведь на работу сегодня?

—     Да... Надо собираться... Работать, — медленно сказал Андрей и до­бавил после ещё одной паузы; — Оставайся.

И она осталась. И стала жить.

О загсе не поминала, не мечтала вслух о свадьбе, но с каждой неделей каким-то образом — не словами, не взглядом, не показной грустью, а ина­че, неуловимо, — всё сильнее давала понять Андрею, что нужно узаконить их отношения.

И он сделал ей предложение незадолго до Нового года.

* * *

Кофе и тарелка баранины с печёным картофелем согрели, прибавили сил. Ещё бы покурить в тепле, и было бы совсем хорошо. Но курить в ка­фе нельзя. Ни в Париже, ни теперь у нас.

Топкин сидел за столом, катал меж пальцев сигарету, готовился к выхо­ду на улицу. Настраивал себя.

Выходить не хотелось; он и не знал, что так боится холода — аж под­ташнивало от мысли о нём. Ждёт, караулит за дверью и сразу накинется, полезет под куртку, сожмёт, как железные пальцы, голову...

— Сибиряк не тот, кто не боится холода, а тот, кто правильно одевает­ся, — сказал он себе и засмеялся. Довольно, кажется, громко, потому что люди за соседними столиками оглянулись на него.

А с Алиной было ему тепло и уютно. Она не мучила суховатой красотой, как Ольга, не сжигала страстью, как Женечка. Никогда не лезла целоваться, не забиралась рукой под трусы, но и не бывала холодна и неприступна. Ино­гда смотрела с молчаливой и несмелой надеждой; “Может, обнимешь?” — и он обнимал. Ему было удобно с ней все эти восемь лет и большего не хотелось...

Не предохранялись, но в первые два года Алина не могла забеременеть. Только стали всерьёз беспокоиться, решили сдавать анализы, это случилось. Родился мальчик. Топкину не пришлось очень уж страдать от бессонных но­чей, пелёнок и прочего — мать Алины большую часть забот взяла на себя. Это его тоже устраивало.

Сын Данька рос, постепенно превращаясь из заводной — когда не спал — куклы в человека, а потом стал другом, маленьким мужичком, рас­судительным и серьёзным; жена заботилась о доме, муже и сыне. И когда Топкин уверился, что так оно и будет дальше долго-долго... Ну, не совсем так, не статично, а как положено — они с Алиной матереют, потом медлен­но стареют, а Даня и, даст Бог, ещё ребёнок — лучше дочка — взрослеют, расцветают, становятся им помощниками, защитниками... Да, когда он уве­рился; так оно и будет — будет, как в правильных семьях, их семья раско­лолась, а потом погибла.

Но сначала была свадьба.

Андрей к ней не готовился, не волновался, как в первый раз, во второй. Денег давал, но в меру, да Алина и не просила много... Сходил в универмаг “Саяны”, выбрал хороший светло-серый костюм, туфли в тон, заодно отме­тил, что “Джент” исчез, вместо него появился салон стиральных машин. Подстригся в парикмахерской, купил два золотых кольца в ювелирке...

У Михаила был разработан целый сценарий свадебной церемонии по ка­зачьему образцу, но из-за морозов — женились после Рождества — при­шлось от многого отказаться. Больше всего Михаила и его друзей-казаков расстроило, что не удалось уговорить молодых провезти их на дрожках от Каа-Хема до загса в центре Кызыла.

—     Мы ведь замёрзнем, Миш! — чуть не плакала Алина. — Не надо, по­жалуйста.

И Андрей поддержал;

—      Не стоит — минус тридцать пять обещают.

Вообще ему в эти дни было не до веселья; родители и сестра отказались приехать. Татьяна недавно родила первого долгожданного ребёнка — сына Юру, — а родители...

Из староверов они за последние годы превратились в настоящих эстон­цев. И это в без малого шестьдесят. Переоделись в европейское, выучили язык, переехали в Тарту. Мама устроилась воспитательницей в частный дет­ский сад, где были в основном дети этнических русских, а папа — инструк­тором в местную дружину кайтселийта — Союза самообороны.

Ссылались на рабочие дни; “А на двое суток что нам срываться?” — на самочувствие, но было видно, что им не хочется сюда, в Россию, в Си­бирь, а может, не только не хочется, но и нежелательно... Андрей прямо так, со слезами, не настаивал, хотя стало обидно и неловко; каким-то сиротой жениться при живых родителях. Когда была свадьба с Женечкой, этой не­ловкости он не чувствовал.

Договорились, что родители и Татьяна будут участвовать в свадьбе по скайпу. Андрей долго не мог понять, что это.

—     Ты что, — как-то насмешливо ответил папа, — великая вещь. Не­давно изобрели, и у нас тут все пользуются. Типа бесплатного видеотелефо­на. Сейчас пришлю ссылку, установи в компьютере.

Накануне Михаил привёз Андрею домой несколько сумок с вещами Али­ны. Это было частью обряда... На ночь невеста осталась у родителей, а Анд­рей почти не спал. Не то чтобы взвешивал своё решение, сомневался, пере­проверял, мучился. Да нет, в общем, был спокоен. Но — не спалось.

Где-то за этим спокойствием билась, как пульсик, надежда, что уж эта попытка создать семью окажется последней. Последней, потому что удачной.

И несколько последующий лет можно считать счастливыми, но... но пу­стоватыми. А почему “но”? Когда ты счастлив, когда нет встрясок, ссор, вы­матывающих нервы выяснений отношений, не замечаешь, как щёлкают дни, недели, месяцы. Тебе спокойно и хорошо.

Родители явно пожалели, что не приехали. Ещё когда поздравляли моло­дых на экране ноутбука, с любопытством разглядывали Алину, улыбались ей, были, кажется, искренне рады за сына. А недели через две стали настойчиво приглашать провести в Эстонии медовый месяц.

—     У нас с середины марта весна совсем. Отдохнёте, полюбуетесь Ста­рым городом, морем подышите, узнаете наш милый Тарту.

Андрей не брал на работе полноценный отпуск уже года два — так всё, по три дня, по неделе; Алина, переехав к нему, собиралась уйти из того ма­газина в Каа-Хеме и сейчас искала место поближе к их дому, пока безуспеш­но. Деньги, подкопленные и подаренные на свадьбу, имелись, и — решили поехать. Андрей нашёл дополнительную причину;

—      Хоть на племяша гляну.

Получение приглашения, подготовка и отсылка документов на визы, ожидание виз... Яростным противником поездки стал Михаил;

—     На хрена вам сдалась эта Эстония? Она вон под америкосов ложит­ся, ноги раздвигает шире некуда, русских гнобит, а вы...

Андрей вяло оправдывался;

—      У меня там родители, сестра.

—      Они русские у тебя?

Андрей кивал.

—     Ну, так пусть сюда и едут. Вам-то на хрена?! Бабло ещё в их кор­мушку сыпать. Сколько они за визу дерут?

—      Да ладно, мелочь. Красиво там, Алина посмотрит.

—      Лучше б в Томск съездили, в Иркутск. Во, на Байкал!

Сам Михаил, кроме Северного Кавказа, где служил, и Красноярска с Абаканом, нигде, кажется, не бывал. И о той России, что за Уралом, ча­ще всего говорил, как о чем-то почти чужом, считая Сибирь отдельной стра­ной... То ли сам наткнулся, то ли друзья-казаки подсказали почитать Пота­нина — “не олигарха этого, а правильного, в начале прошлого века жил”, — и теперь часто о нём вспоминал, цитировал наверняка очень вольно, припи­сывая ему свои мысли;

—     Сибирь сама себя всем обеспечивать может. Здесь всё есть, чтоб рай земной устроить, а не быть придатком. Сперва каторжан спихивали, ворьём всяким, душегубами набивали, теперь нефть выкачивают, газ, тайгу рубят, реки вон все в гнилые водохранилища превратили. И всё, сука, на экспорт, в Китай. Создать Сибирскую республику от Байкала до Тюмени и жить ко­ролями. Без Москвы и китайцев.

Андрей эти разговоры не поддерживал. Не то чтобы был абсолютно про­тив, но понимал; такого никогда не случится. А Михаил, словно угадывая это чувство, убеждал;

—     Вот смотри. Где логика в делении России и вообще Советского Сою­за? Союзные республики, автономные... автономные области ещё, округа на­циональные, края, области просто. Помнишь, наверно, из истории, что бы­ла Карело-Финская республика. Шестнадцатая. И ведь останься она в этом, как его, статусе, и она бы в девяносто первом сбежала. А? А на всю Сиби- рюшку, на весь Дальний Восток — ни одной союзной республики не было. Хотя столько народов живёт. Чем хакасы или буряты хуже эстонцев ваших? У хакасов когда-то государство было — мама не горюй! От Амура до Ирты­ша и на юг до Индии! Или чукчи. С ними даже Сталин не смог справить­ся — как жили своим миром, так и живут.