Каталог статей.


ЗЛАЯ ЛЮБОВЬ. 3

И так было в течение всего ужина. она с по­истине волчьим аппетитом поглощала кровавое мясо, в то же время нежно обольщая свою жерт­ву. Но вдруг в конце трапезы окатила Максима холодным душем, и хоть он и пытался сохранить иронию и достоинство, поддерживая этот стран­ный диалог, похожий на фехтование, давалось ему это с трудом.

 

— знаете, Максим, я передумала. Не связы­вайтесь со мной. я такая сволочь!

—       Ничего, я тоже сволочь...

—      Не надо ничего. Я вас измучаю и брошу. Ког­да-то я страшно любила и страшно ошиблась. И те­перь у меня внутри холодно и пусто. я не способ­на любить. У нас нет будущего.

—       Не говорите за меня. У меня есть будущее!..

—      А у меня — прошлое, — сказала Джульетта, и ее прекрасные глаза увлажнились, чтобы при­дать сцене мелодраматический флер. То есть ска­зала сквозь слезы, но могла бы — и сквозь зубы, имея в виду всю горечь пережитого. — Так что не связывайтесь со мной. Я вас предупредила, — еще раз сказала Джульетта, поднимаясь из-за стола.

—      Да я не собирался, — ответил Максим, из по­следних сил сохраняя лицо.

—       Вы врете!

—       Наверное, — окончательно сдался он.

—       Не провожайте меня. Я не хочу.

И она ушла. Вот так нашего героя и накрыла первая любовь. Фактически первая, так как он до того ни разу не попадался.

Он понятия не имел, где и как ее найти, но через неделю, уже в Москве, она позвонила сама. Она- то знала, где найти еще не совсем растерзанное сердце своей новой жертвы. И они встретились вновь. Максим не смог отказаться, потому что их первая встреча не была для него каким-то триви­альным приключением. Он влюбился, хотя пока не понимал, насколько сильно и серьезно. Говорят, бывают разные категории любви — от страсти до песенной формулы: «Наша нежность и наша дружба сильнее страсти, больше, чем любовь». Это, наверное, тогда, когда любовь переходит в фазу спокойствия и стабильной, ровной привя­занности. В нашем случае — безусловно страсть, несомненно костер, который она успела за одно лишь свидание разжечь в неопытном сердце Мак­сима, а потом — не погасить, нет, лишь слегка притушить, про запас, и тлеющие угли только и ждали нового топлива, чтобы вспыхнуть еще бо­лее ярким пламенем. Юля-Джульетта умела так поговорить, даже по телефону, что мужчина с воображением, фантазер и романтик, попадал в такой безжалостный плен, что не мог оттуда вы­рваться безнаказанно, сбежать. Не мог! Пока она сама не отпустит, пока костер, лишенный нового топлива, не догорит сам, пока угли не погаснут и не превратятся в седую золу.

Ну, представьте только себе, как она закон­чила телефонный разговор с Максимом! О-о! Не всякая женщина так заставит думать о себе, о своей последней фразе — мол, что бы это зна­чило? Что она хотела этим сказать? Думать еще несколько часов, суток, недель! Юля, резко пе­рейдя от парламентарных отношений к телефон­ному — пока — интиму, прошелестела в трубку:

—       Я тебя целую.

Обертонов было — не счесть!

И добавила то самое, роковое:

—       А вот нежно или страстно, я еще не решила.

А?! Каково?! И отбой! Все! Погибель! Падение

в любовный омут! Еще медленно, но уже набирая силу — началось!

Они стали встречаться. И Джульетта, демон­стрируя вопиющее целомудрие, сравнимое раз­ве что с целомудрием шекспировской тезки, все время ограничивалась поцелуями, которые она сама квалифицировала как нежные. Но не страст­ные! Распаленный артист каждый раз пытался пой­ти дальше, но столь желанное тело девушки было настолько недоступно, что, можно даже сказать, доступа не было вовсе. Граница была на замке, и длилось это уже довольно долго. Но хитрая оболь­стительница, обремененная своим немаленьким опытом, прекрасно понимала, что долго держать влюбленного на голодном пайке — жестоко (впро­чем, когда это ее останавливало?), а главное — глу­по: он может перегореть. Надо было доводить ро­ман до художественного апогея и неожиданного, драматического окончания.

И вот наступил день его рождения. Как и юбилей сегодня, но пятнадцать лет тому на­зад. И спектакль у него был в этот день. И она явилась на спектакль неожиданно, он не зака­зывал пропуск. Напротив, она ему соврала, что занята, сегодня не придет, но, мол, заранее его поздравляет. А сама тайком пришла. Инкогни­то. С цветами, как в тот день на фестивале, ког­да они познакомились. Мало того, с такими же цветами, что и тогда: нарциссами. Сюрприз. Он спросил позже — отчего такой странный вы­бор? С чего, мол, она взяла, что это его люби­мые цветы? На что получил ответ, что подарила не потому, что любимые, а потому, что считала его самовлюбленным нарциссом с амбициями гладиолуса или даже эдельвейса. Но когда стали встречаться, она убедилась, что это не так, она ошиблась. А сегодня попросту решила напомнить ему об их первой встрече. Думала, что он будет тронут таким знаком внимания. Однако не счита­ла цветы подарком ко дню рождения, ею было припасено другое, то, чего он давно ждал.

Они отошли в сторону, подальше от служеб­ного входа. И тогда она поцеловала его. Уже не просто нежно, как могут целовать родственницы, а долго и глубоко. Отличный, веселый писатель

А. Кнышев как-то пошутил, что поцелуй — это стремление найти общий язык. Лучше не ска­жешь! Так и было. Когда они оторвались друг от друга, Максим едва скрыл головокружение, а она, адресуя фразу себе (но, конечно же, не только себе), полуотвернулась и глухо произ­несла:

—     Все-все, Юля, Ю-у-уля! Все! Пора кончать. Надо что-то делать. — И ему — серьезно и ре­шительно: — Слушай, что тебе подарить на день рождения?

—       Себя, — не задумываясь, выдохнул Максим.

А она, словно ждала именно такого ответа,

сказала:

—       Поехали!

И они поехали.