Каталог статей.


ЗЛАЯ ЛЮБОВЬ. 2

Этот скромный труженик большого экрана был смертельно пьян, но хотел еще. Он подошел к прилавку и попытался посмотреть на буфетчицу. он посчитал, что для этого надо поднять глаза и сфокусировать на ней взгляд. Не вышло.

Глаза не поднимались. он безуспешно ма­нипулировал бровями, вздергивая их вверх. Брови поднимались, а глаза — нет. Тогда он догадался, что можно поднять всю голову, не только бро­ви, и глаза как раз окажутся на нужном уровне. Вскинув голову и едва при этом не упав назад, он взглядом все же настиг буфетчицу и сказал: «Бы­стро-быстро-быстро...» Она не поняла, и тогда он сумел вымолвить нужные слова: «Сто грамм — быстро-быстро.» Тогда она объяснила, что у них в буфете водки нет, но ресторан сейчас, в семь утра, опять откроется. Закрылся в шесть, а в семь снова будет работать. Артист стоял, переосмыс­ливая информацию, а Максим в это время приоб­рел кефир и прочие продукты и стал по лестнице спускаться к себе, на третий этаж. За спиной он услышал какую-то возню и обнаружил, что сле­дом за ним по той же лестнице спускается тот самый артист, не достигший в буфете своей цели, но стремящийся к ней неотвратимо и упрямо. Он спускался и разговаривал сам с собой.

—     Ну-у, фестиваль! — бормотал он угрю­мо. — Во-о фестиваль! — Дальше послышалось шуршание. Максим глянул. Артист рылся в своем бумажнике и процесс этот сопровождал коммен­тариями. — Хорошо еще, деньги есть, — заканчи­вая ревизию средств, произнес он.

А потом произнес фразу, немыслимую в дру­гой стране. На Каннском фестивале, да еще в этом контексте, она была бы столь же абсурдна и невероятна, как, скажем, словосочетание «тол­стый стайер». Закончив шуршать со словами «хо­рошо еще, деньги есть», он пять секунд помолчал, а потом уверенно произнес:

—       А щас и здоровье будет!

Однако я немного отвлекся. Речь ведь идет о самой сильной, коварной и разрушающей любви Максима Зябкина, который в ту пору еще не об­рел своей нынешней, известной всем фамилии — Зимин. И псевдоним Буратинов рассматривался значительно позже, когда жизнь перестала ка­заться столь уж серьезной, чтобы не относиться к ней со спасительным юмором.

Знакомство произошло по ее инициативе. Была премьера его фильма, и был успех — и у группы, и непосредственно у Максима, который в своей роли безусловно был хорош, красив и талантлив, поэтому смело можно сказать — блеснул. Кем она там была, на этом фестивале, какие функции исполняла — неизвестно: скорее всего, состоя­ла в оргкомитете или работала в администрации. Серьезному Максиму всегда нравился ни к чему не обязывающий флирт с красивыми девушка­ми. Флирт, который не имел продолжения, но представлял собою такую чудесную игру, что-то предварительное; многообещающее кокетство, в котором некоторые женщины не имеют себе равных. Перед фильмом было представление группы, которая собралась за кулисами и ждала приглашения к выходу. А она стояла чуть сбоку и все время хитро поглядывала на Максима. И он вступил в игру. Ах, лучше бы он этого не делал! Он сделал шаг в сторону, приблизился к этой кра­сивой девушке с такой стройной фигурой, таким милым лицом и с такими смеющимися глазами и, глядя на нее в упор, задал только один короткий вопрос: «Да?» Небанально, не правда ли? Девушка оказалась на уровне, ответив тоже предельно ла­конично и тоже в упор глядя на Максима: «Может быть. » На этом они и расстались, Максим по­шел на сцену. Но расставание оказалось совсем недолгим. По окончании фильма, после того, как утихли аплодисменты, Максим вновь увидел за сценой ее. С цветами. И улыбкой на чрезвычайно привлекательном лице. Она подошла, протянула букет и сказала:

— Знаете, Зимин, отчего у вас всегда такое мрачное лицо и такой независимый вид? Дело в том, что у вас нет настоящей любовницы. И ни­когда не было. Так, одна шваль. — Она выде­лила интонационно слово «настоящей» и, преду­преждая следующий вопрос — «С чего вы это взяли?» — объяснила: — Я за вами давно слежу и многое о вас знаю.

Чем окончательно смутила давно уже не сму­щающегося артиста. И он пригласил ее тем же ве­чером отужинать с ним в ресторане. И это была его вторая ошибка.

За ужином он рассмотрел ее получше. Мо­лодая, очень, как говорят в народе, манкая жен­щина с глазами испуганной лани, с тонкой, без­защитной шейкой, на которую красиво падали длинные светлые волосы. Такому облику ее вы­бор основного блюда не соответствовал, более того, нарушал гармонию. Диссонанс усугублялся еще и тем, что девушка носила нежное и трепет­ное имя Джульетта, хотя и просила называть себя просто Юлей. А из еды Джульетта, оказывается, предпочитала плохо прожаренное мясо. С кро­вью! Но это Максима не насторожило. Она ори­гинально мыслила и разговаривала так, что была совершенно не похожа на других женщин, с кото­рыми артисту Зимину приходилось общаться (или флиртовать) до сих пор. И все, что она говорила, и то, как улыбалась, как себя вела — убивало в Максиме любые попытки быть с ней независимым. Да он уже и не пытался, совершенно не сопротив­ляясь растущей симпатии к новой знакомой. уж если такая женщина захочет понравиться — то она понравится, будьте уверены!

— у меня губы знобят от шампанского, — ска­зала она после двух бокалов. А после третьего сообщила, что у нее «сердце кружится». И так посмотрела, что у бедного Максима, уже очаро­ванного совсем, его собственное сердце ухнуло куда-то в желудок, и образовавшийся вакуум в груди сильно удивил артиста, не знавшего до сих пор симптомов подступающей любви.