Каталог статей.


Синий цвет Кристалле. 6

Только тут герой сообразил, что на его мобильный телефон снова вышли дрянь/ вымогатели, полезла пивная пена из ушей момента, застучали копыта по черепам дураков.

И это его, его череп гудит от галопа хохота.

—    Мы же обо всем договорились, — сказал Тетель, задирая голову вверх.

Так и есть — над вершиной горы Кристалло, в безоблачном небе романа вертится проклятая перепелка Россини, дуреха, фаршированная трюфелями, кривляется пере­бивкой сюжета, отливает жирными ляжками в самой точке германского орла, там, где реял пропеллером полнолуния «Хейнкель», беременный фюрером.

Из дневника:

Придумал последнюю фразу романа: перепелка падает в воду.

Плюх!

Всё.

—    Я готов платить. Сколько?

—   Только не надо ля ля, Каблуков! — вертелся голос вымогателя мылом в руке. — Не брякай яишней, пора накормить народ из твоего нового холодильника чем-нибудь вкусным, не то кок твой обрежем у пидара и скушаем боты.

Кок Элвиса был сделан из сливочного шоколада, а шузы — из крем-брюле... вспомнил Тетель перл итальянца-кондитера.

—    Цену тебе босс вставит в жопу, а пока шустро записывай, фраер.

—    Пора горло промочить и живот приласкать.

—   Тащи пару ящиков «Балтики». Девяточку. Три кило велкомовской колбасы в синюхе...

—      Как?

—     Как! Как! Не какай в какао! В оболочке! Сосисок всяких, сарделек. Вымя не надо, себе подвесь. Потом шпротов консервных с десяточек. Хлеба пару-тройку буханок. Две черного и три белого. Селедочки слабосоленой жестяной барабан. Скумбрии копченой, без головы. Не жидись, фраер! Наборы к пивку из обрезков горбуши. Кетчупа бутылек, колбаску кровкой закапать. Минералочки. Липтона сюда же плюсуй. Так, икорки с лимоном, конечно. Пошмакать.

—      Паюсной?

—      Не паясничай, хрен моржовый, — ёрничал вымогатель на конце провода.

...Шпроты.

...Хлеб.

...Селедка... — тоскливо чиркал Тетель ручкой на листе органайзера под хохот суданских гиен.

Из дневника:

С точки зрения мальчика, единственное в жизни, чего я достиг, став взрослым... научился есть колбасу с жиром.

Галерист посмотрел на часы Audemars Piguet с четырьмя встроенными цифер­блатами на ремешке из крокодиловой кожи.

Стрелки показывали ровно 12.00. 00 секунд.

Полдень!

Время хохота не сдвинулось ни на йоту...

Из дневника:

Цены1 на лекарство при болезни Альцгеймера растут бешеными темпами (в упаковке 4 таблетки): месяц назад 400рублей, сейчас 950!

А норма для больного — одна таблетка в день.

Надо срочно лететь домой, но в Перми на снадобья не заработать — веду колонки культуры сразу на трех сайтах. В режиме online.

Жизнь стала зеброй.

Роман пишу по ночам. В час по чайной ложке.

Юмор принялся отдавать гарью.

Текст окутан чадом, как сковорода с пригоревшим маслом...

В канун Рождества — открытка от Гали с маминой строчкой.

Слабой рукой она аккуратно вывела:

Толя, с Рождество...

На последнюю букву «м» сил у матушки уже не хватило.

По телефону говорит односложными фразами: да, нет, спасибо...

Лечащий врач: тесты мозга на троечку, но не безнадежные.

— Шарика Вася очень любил,

Прежде разрезал,

А после зашил...

Петя Квасков повесил трубочку таксофона на место и пошел от станции железной дороги через куцый лесок, назад, к баньке на базе юннатов.

Пошел петлять и заблудился.

А лесок тот был размером с гулькин нос.

Но Квасков до той важной минуты перебрал косячка, и тот лесок задымил в его голове темной тучей. «Ау! Ау!» — жалобно кричал он по сторонам, сложив руки пионерским рупором. Он влез даже по азимуту на дерево, чтобы оглядеться по сторонам света. И конечно увидел трепетный огонек на краю мрака, как положено в сказке. И припустил дурачком на тот заманчивый огонек, пока не вышел на лунную полянку, где курам на смех смешались два дискурса — западный дискурс из истории Гретель и Гензеля и славянский — из сказки о Бабе-яге.

Словом, вышел браток к тыну вокруг избы лесной ведьмы.

А на тыне том в ряд торчат черепа людские злосчастные. Глазницы лучами светят. Пугают. Но как сказал Толстой о творчестве Леонида Андреева: он пугает, а мне не страшно. Перекрестился Квасков. Перелез. Обронил наземь голые косточки. Только брякнули. А вот и логово бабки. Стоит к лесу передом, а к гостю задом избушка на курьих ножках, квохчет, блеет, мычит, кудахчет, клюет по зернышку. И сияет на той куре зеленым катком леденцовая крыша с круглыми пряниками и пирожками (привет от братков Гримм).

Этой-то крышей ведьма и манила глупых детишек из близлежащего городка, заманивала всяких лентяев и сорванцов, обжор-сладкоежек, неучей и оболтусов, хвастунишек и жадин, чтобы — хап! — откормить в клетке и слопать за милую душу.

Вот и наш объедала Квасков купился на видимость, приставил лестницу к яствам и полез вверх, дабы отломить пирожка, запить квасом, зажевать квашеной капустой, а тут, откуда ни возьмись, грянул гром гремучий, взвился вихорь летучий, налетает карга старая, нога костяная в ступе, пестом погоняет, помелом след заметает и кричит молодым голосом: ой чую, русским духом пахнет?

Али ошиблась?

Огляделась.

Ты, что ль, подваниваешь, Ванюша?

Ладно, дремучая, дай-ка мне что-нибудь съесть.

А Яга в ответ:

Вон там, на гвоздике повесь.

Аль ты совсем глуха, что не чуешь?

Где хочешь, там и заночуешь.

Ну, блин, подавай на стол. Есть хочу, мочи нет.

Какие блины, Ванюша? Муки нету.

На вот, лучше книжечку почитай

И сует ему в руки карга томик Хармса.

Он по инерции книженцию распахнул, вдруг там маковая росинка между страниц, а она его — бах — с головой в колодец...

Ой! — завопил Квасков от воды.

Заткнись, отвечает ему веско баба самым мужским голосом.

Только нипричем тут никакая Баба-яга, а причем его товарищи по оружию. Это Нерон Перепёлка и Ваня Халва вынесли Кваскова наружу к колодцу (с журавлем) в паре шагов от баньки, и там одуревшее тело наркомана обвязали веревкой с коло­дезной цепью и, предусмотрительно сняв каблуки, стали спускать его солдатиком вместо ведра в колодезный сруб, на дне которого нежилась ледяная вода и играла отражением Полярной звезды.

Помочили.

Потащили волоком к баньке товарища, а тут — шлеп! — из-за пазухи книжка.

— Петя, ты что гад задумал?

— Да вот почитать хочу перед сном, — ответил, зевая, Квасков, раскрыл наугад сырую страницу и прочел цитату из письма Хармса к Введенскому, и — как назло — все про жратву:

«Я жил однажды целое лето на Лахтинской зоологической станции, в замке графа Стенбок-Фермора, питаясь живыми червями и мукой "Нестли" в обществе полупомешан­ного зоолога и пауков».