Каталог статей.


Синий цвет Кристалле. 4

—    Да, Эрих, да!

Врач роняет на пол рецепт и, наклонившись, чтобы поднять бумажку, незаметно от важной гостьи хватает медсестру за щиколотку левой ноги.

рекомендуем техцентр

Рука тискает аппетитную ножку.

Почему национал-социализм и эротика так близки? — думает Тетель.

Медсестра глупо хохочет, но Лени не замечает любовной возни. Она расстроена словами давнего друга. Она видит, что Эрих не потерял остатки рассудка, наоборот болезненно заострился наточенным карандашом.

—   Лени, очнись, дух творчества — это протест. Мы должны отрицать настоящее. В этом отрицании смысл подлинного искусства. Вот почему художник не имеет права на лесть власть имущим. Искусство не публичный дом для удовлетворения клиента. Сервилизм — сифилис творчества.

—    Ты не увидел поэзии! — волнуется Лени.

—    Твой фильм — огромный публичный дом для похоти партии.

—   Эрих, мой фильм тоже протест, протест против индивидуализма. Индивид обречен творить рациональное. Это старо, старо! Масса, партия, фюрер. Вот триада для действия. В триумфе тройной воли рождается красота иррационального отклика.

—   Глупая! Цельность всегда репрессивна, мы должны ее расщеплять. Это долг творцов перед народом... Все остальное — гневная лесть...

Эрих устал говорить.

Его веки закрыты.

—   Мы не можем преследовать пациентов сумасшедшего дома за неправильные политические убеждения, — бормочет врач, увлекая медсестру за ширму.

Та легко поддается.

Во весь экран — мокрые девичьи зубы во рту.

За ширмой.

Обычный натюрморт любой клиники — топчан для медосмотра, напольные весы с гирьками на стальной полосе, стеклянный шкафчик с инструментами, на полу калоприемник из белого фаянса.

Крупно: кобелиный взгляд доктора.

Крупно: шкодливый язычок медсестры облизывает влажные губы.

Атмосфера похоти Фауста и Маргариты на фоне болезней.

Смеясь, Ханна расстегивает верхнюю пуговицу халата и привычно достает левую грудь в черном лифчике. Доктор жадно сдирает с бюста лоснистую шкурку из шелка, игриво нажимает указательным пальцем на кнопку лифта: «едем!» и начинает, урча сосать крупный сизый кружок утопленного в кожу соска. Сосок начинает всплывать из тельного теста сизым пупком.

Все делается с такой машинальностью, что зритель понимает — это каждодневные любовные сцены в застенках психлечебницы.

Эта похоть двух белых халатов отдает черным безумием времени.

Перед ширмой.

—    Ты не прав, не прав, Эрих, я не льщу национал-социализму...

Видно, что слова близкого друга задели, задели Лени за живое, но кажется, она нашла еще один аргумент:

Из-за ширмы доносится подозрительная возня.

Лени нервозно закуривает.

Крупно: женский рот с папироской.

Декадент открывает глаза.

—    Все это не стоит выеденного яйца.

У национал-социализма нет чувства юмора. Если их сила подлинна, она должна выдержать смех. (Гений Тетель за кулисами действия ежится от безупречности аргумента.) Наци уверены, что идеализм борьбы не может попасть в смешное положение.

Смех — вот критерий любой социальной идеи...

Эрих не замечает, что они остались вдвоем. А вот Лени, пользуясь уходом врача, отведя руку с папироской в сторону, наклонившись, покрывает его лицо скорбными поцелуями.

Тень руки с небесным дымком папироски на белой ширме.

Эрих закрывает глаза и замолкает.

Он потрясен забытым чувством близости с женщиной.

Крупно: слеза дождя на щеке.

Крупно: закипевшая прямоугольная ванночка для шприца начинает процежи­вать сквозь край воду на плитку. Капли вскипают на раскаленном кружке защитной стали.

Звонкие звуки шипящих подробностей кипятка.

Из-за ширмы слышен глупый смех пухленькой куклы, а затем неразборчивый голос доктора Хольста.

—   Фрау Рифеншталь, Германия великодушно прощает своих сумасшедших. Они и без того жестоко наказаны помрачением ума.

—    Не лгите, доктор! Хотя бы сегодня не надо лжи!

(Громко говорит гений Тетель голосом Эриха Зайдельхофера.)

—   Лени, Германия никому ничего не прощает. Вот уже неделю клинику готовят к закрытию. Всех больных сегодняшней ночью ликвидируют. Наци не нужны дегенераты, заявило твое чудовище. Решение партии принято. Среди немцев нет сумасшедших. Нас прикончат выстрелами в затылок, а врачи засвидетельствуют смерть девяноста восьми пациентов.

—    Эрих, Эрих, — ты бредишь...

—   Ты же видела. В машбюро полно машинисток — они печатают приговоры. Загляни в актовый зал, он полон эсесовцев. Как только бумаги будут готовы, они приведут приговор в исполнение. У них нет чувства юмора, смеху в рейхе объявлен запрет, и мы тоже в том виновны. Мы стыдились смеяться над идеалами.

—    Эрих, Эрих ты бредишь.

Электроплита шипит от шлепков кипящей воды по раскаленной стали.

Эти звуки похожи на звуки страстных лобзаний.

Шприц надежно дезинфицирован.

Лени молча прижалась щекой к лицу безумца, она не хочет, чтобы Эрих Зайдельхофер видел ее слезы — валькирии не плачут. Она сразу поверила тому, что услышала, слишком многолюдна клиника в столь поздний час... слишком страшно стучат пишмашинки в бюро... Муза над головой творца. Орлица над кровавым мясом в гнезде, а выше, выше! над пиками Альп, в солнечном мареве, над грядой облаков венец нечеловеческой силы — летящий флагманский самолет фюрера. Курс — на Нюрнберг.

—    Я спасу тебя, милый Эрих.

Лени начинает расшнуровывать петли ремней.

—    Я отвезу тебя фюреру. Он оценит твой ум. Он отменит приказ.

—    Не смеши меня, Лени, я укушу его в нос.

За ширмой.

—    Я хочу тебя облизать, — умоляет старый пердун.

—    Ложитесь на кушетку, больной, — шепчет, все так же смеясь, пампушка.