Каталог статей.


Синий цвет Кристалле. 3

Крупные капли усеивают поверхность металлического рукомойника.

Уперев с силой страуса ногу в трубу отопления и закатав брючину, Лени поправляет чулок. Рука шлифовальщицы скользит вдоль поверхности шелка вверх- вниз, разглаживает еле заметную складку.

Твердо поставив туфлю на цементный пол и выпрямив спину, Лени, изогнувшись, в пол оборота, рассматривает, как смотрится сзади линия шва на чулках. У нее взгляд немца, который бегло оценивает женщину, идущую впереди по улице. Шов ровен. После чего брючина вновь скрывает идеальную линию. В этом геометрическом психозе нет места мужчинам.

Дух Тетель отводит взгляд от тайн ватерклозета в сторону горных фильмов Арнольда Фанка: «Чудо горных лыж», «В борьбе с горами», «Охота на лис в Энгадине», «Белое безумие»... Тетель ищет ленту с участием Лени. Взор гения следит громады сверкающих глетчеров на фоне темного неба, прихотливую игру облаков и перемены световоздушной среды, листает кадры высокогорья, заснеженные высоты баварских Альп, а еще — гордыню двух студентов, забравшихся высоко в горы, откуда взгляд вниз, в сторону Мюнхена, полон презрения к поросячьему хлеву.

О, любовь к покорению вершин, ты первой вывела нацию на путь побед.

Врач доктор Хольст тем временем нервозно и жадно курит.

Лени выходит в больничный коридор из клозета.

При виде брючной красавицы тот гасит папироску.

Рука давит папиросный окурок о подоконник. На белой краске от нажима остается черный ожог.

(Филистер гадит безобразием нищего духа, внушает зрителю экспрессивный монтаж.)

Проклятый коридор клиники никак не кончается.

Тетель устал от нависшего потолка и череды набегающих лампочек.

Бесконечный коридор клиники для умалишенных.

Доктор Хольст ведет посетительницу в палату.

Наконец нужная дверь. В центре зарешеченное оконце.

Рука врача давит на кнопку звонка.

К решетке с обратной стороны приближается чье-то лицо.

Крупно: глаза в глаза.

Дверь открывается.

Лени, наконец, потрясенно зрит Эриха Зайдельхофера.

Декадент лежит в смирительной рубашке на койке для буйно помешанных. Две кишки (рукава) туго связаны. Но мало гнета рубашки, два ремня — вдобавок — прижимают тело несчастного к лежаку. Первый ремень на груди, второй — на коленях.

На тумбочке у кровати стоит квадратная электроплитка, на которой сверкает стальная неглубокая ванночка для кипячения шприцев. Вода не кипит.

Зайдельхофер встречает Лени улыбкой.

—    Лени! Как ты прекрасна!

—    Эрих! Что с тобой?

—    Ничего особенного. Я сумасшедший.

Лени обращается к доктору с вопросом: почему он привязан — и получает ответ, что пациенту прописаны сегодня уколы, которые невозможно сделать каким-либо другим способом при его агрессивности.

—    Развяжите его!

—    Еще одна просьба, фрау, и я вызываю охрану.

Палец угрожая касается кнопки — ALARM — тревога.

Тон врача от лакейского шарканья меняет окрас на голос начальника: становится высокомерен, холоден и даже брюзглив.

—    Ханна!

Из-за клеенчатой ширмы выходит молоденькая сестра милосердия в белом халате и в шапочке. Ханна. Смазливая пышка с пухлыми губками. Это весьма смешливая особа. Все, что происходит вокруг, вызывает у нее приступы смеха. (Ее смешливость бесит гения Тетеля: фифа, ты в доме скорби для душевнобольных, что тут смешного!) Ханна в туфлях на высоком каблуке, которые надеты на голые ноги. Туфли с открытой пяткой. Босоножки. Врач тайно следит за тем, как играют икры под гладкой кожей кокетки.

Вот они — во весь экран — две змеи, заглотившие пару кроликов.

Медсестра отлично видит подглядыванья доктора Хольста и зазывно крутит бедрами. Поправляет грудь. Берет штепсель и смачно всаживает в розетку. Селадон (сладострастно) прочитает эти намеки. Ввинчивает иглу в шприц. Опускает шприц пальцами в ровную жидкость. Вода мерцает блеском ногтей. Закрывает ванночку крышкой. Все движения ее многозначительны, словно она раздевается.

Лени не замечает ее ужимок, для этого она слишком взволнована.

—    Дай я обнюхаю твою руку, — просит умалишенный.

Любимица третьего рейха подносит узкую кисть к лицу Зайдельхофера.

Закрыв глаза, больной жадно втягивает пар сырого дождя и дымок надушенной кожи. Трепет ноздрей.

—  Эрих, у меня руки прачки, — отдергивает гостья ладонь, — мы сняли Олимпиаду на 45 кинокамер. Вышло 200 часов полного времени. Из них я склеила 4 часа идеальных спортивных движений.

Пауза.

Открыв веки, больной говорит:

—  Лени, я видел твой «Триумф воли». Мой гений, ты дура. Прости откровенность. Ты аплодируешь мещанам, которые нажрались власти. Художник не может льстить партии. Ты забыла наши принципы. Гений всегда одинок. Массы! Как они отвратительны. Их воля — безмозгла, это апломб баранов. Рейх рехнувшихся.

Гостья, отпрянув, невольно оглядывается на доктора Хольста. Она не знает, как себя точно вести.

—  Он болен, фрау Рифеншталь. Безнадежно болен, — спокойно говорит врач, — Почему он рехнулся? Потому что свихнулся на мании личной свободы. Он с детства злоупотреблял онанизмом перед зеркалом. Его речи всего лишь форма больной мастурбации... пусть онанирует, пусть.

Лени коробит резюме психиатра.

Слова врача бесстыдны и оскорбительны, но сейчас дорог каждый момент — ясно, в клинике можно говорить то, что думаешь. Никто не станет писать доносы на умалишенных.

Голос Лени старается убаюкать отчаянье друга.

—   Эрих, ты не прав, с индивидуализмом покончено. Старо. Новая правда требует увлеченности думами масс. Пришло время творчества силы. Мой фильм делался массами, это они творили свет, раскадровку, монтаж. И еще это фильм фюрера.

При упоминании вождя больной корчит жуткую рожу.

—   Да, Эрих, да! Когда фюрер предложил мне снять фильм о съезде, я наотрез отказалась: господин Гитлер, я художник, а не агитатор! Вот именно, сказал он, потому я обращаюсь к вам — мне нужен именно художник. Такой же, как я.

Эрих сделал вид, что его тошнит.