Каталог статей.


Синий цвет Кристалле. 2

Хайнц! Какими судьбами! пугается Лени. Разве ты не покончил с собой?

Ее отражение колеблется на черном лакированном крыле рено, как завиток локона на лбу Оскара Уайльда на стекле кабинета в Лондоне. Изображение нерезкое. Рот поклонника Лени — лирического поэта — чадит, и девушка, кажется, замечает виток копоти в уголках его губ.

 

рекомендуем техцентр

Разве ты не покончил с собой? повторяет она в панике встречи.

Да, я пытался, но выжил. Пуля прошла мимо сердца. Куда ты спешишь?

Лени Риф берет себя в руки и отвечает призраку.

Сегодня Макс Рейнхарт набирает танцовщиц в свою труппу. Я ужасно спешу и боюсь. У меня заплетаются ноги. Будь другом, подвези к театру.

Конечно.

Хлопает дверца машины.

Они едут.

Тебя примут.

Спасибо, ты славный малый. Вот сюда, к служебному входу.

Рука девушки в ажурной перчатке указывает путь.

Тетель пытается удержать силой собственной воли мощь машины, но рено начинает гаснуть, по бортам пробегают полосы стали и лака, лицо поэта покрывается мертвенной бледностью, Лени с ужасом видит, как тает видение, как изо рта Хайнца Беникса вырываются искры, как вытекает язык дыма на лоб, как клубок густой гари гонит весенний ветерок над мостовой...

Прости меня, я застрелился.

Машина гаснет на пешеходной полосе перед светофором.

Лени сломя голову кидается к двери служебного входа.

Это было лучшее стихотворение Хайнца, пробитое навылет в алом пятне печального рта: прости меня, я застрелился. А она? Она стала танцовщицей, как он и сказал за минуту до смерти. Вжик! Вжик! Это уже звук лыж поверх снега. Тетель зажмурил глаза от белизны альпийского склона. Свет солнца на снежном зеркале наста невыносим.

В ушах чирканье силы по снегу и вкус вязаной снежной перчатки во рту.

Лени катается в Альпах на съемках.

Тетель не любит снег и потому пикирует с горнолыжной трассы в австрийских Альпах прямо в туманный вечерний дождливый Мюнхен, где в небе над Мюнхеном 1936 года листает кадры из фильма «Отрицание смеха».

Титры: визит знаменитости к сумасшедшему другу.

В тот день Лени Риф проведала сошедшего с ума декадента Эриха Зайдельхофера. Еще недавно несчастный был в нее страстно влюблен, и сегодня она навестила его в палате для душевнобольных в закрытой клинике на окраине города.

Оставила машину под дождем у шлагбаума, прошла через бюро пропусков — вот мой спецпропуск, — вышла на первый этаж. Вот она стучит в дверь кабинета лечащего врача, доктора Мартина Хольста. Самая знаменитая женщина Третьего рейха. Осень 1936-го. На улице слякоть. Ч/б. На Лени непромокаемый плащ-реглан, руки глубоко спрятаны в карманы. Она в брючном костюме. На лацкане пиджака золотой мизгирь: свастика. Под мышкой — сложенный мужской зонт с ручкой под орех. Она забрызгана скользкой дробью дождя. Хороша. Открытый арийский лоб. Губы валькирии. Взгляд крестьянки-красавицы, девушки Юнты из дебютного фильма Лени «Голубой свет»... она нравится фюреру. Они закадычные друзья. Она сняла пропагандистские шедевры: «Победа веры» и «Триумф воли», а сейчас только-только закончила черновой монтаж «Олимпии», исполинской четырехчасовой ленты об Олимпийских играх в Берлине, и вчера показала фильм фюреру в Бабельсберге.

Она настойчиво стучит в дверь врачебного кабинета.

Она не знает, что дух Тетель окольцевал ее жизнь влюбленной лианой питона, как кинолентой, но чувствует присутствие гения в своей жизни.

Она принимает призрак Тетеля за дух фюрера.

Склейка.

Дверь распахнута.

Доктор Хольст польщен и тревожно застигнут ее визитом. Хайль, Гитлер! — вскидывает он руку в римском приветствии. Она не отвечает: «я не член партии». Он поздравляет Лени с золотой медалью Парижского кинофорума, которой был отмечен ее фильм «Триумф воли» о съезде нацистской партии в Нюрнберге.

—    О, фрау Рифеншталь, вы стали любимицей нации.

Между тем, слова не маскируют его настроения. Он чем-то смущен, даже напуган.

Если снаружи все забрызгано дробью дождя, то внутри — бисером пота.

Зарешеченное окно под потолком кабинета.

Кабинет врача в полуподвале.

Видны бегущие по тротуару ноги.

По стеклу льется дождевая вода.

На столе врача, покрытом газетой, остатки пищи: обглоданная селедка, очищен­ное надкушенное яйцо, недоеденный хлеб. Крошки хлеба, шкурка рыбы и чешуя, яичная скорлупа. Половинка яйца сохраняет следы зубов едока. Желток выкатил шариком центра из круглой пещерки белка прямо на стол. Короче — неряшливая опись жратвы в духе немецкого экспрессионизма, где застолье всегда отдает мертвечи­ной символики.

Лени замечает настроение смятения и спрашивает, волнуясь о друге:

—    Что с Эриком? Как он?

—   О, — отвечает врач с вороватой поспешностью. — С другом Лени все в полном порядке, почти.

Руки врача, заворачивающие остатки еды в газету.

—    Я могла бы его увидеть?

—    Разумеется.

Очень крупно: бумажный комок падает камнем в корзину для мусора.

Доктор открывает дверь из кабинета, ведущую в клинику. Коридор. Мрачное узкое пространство тоски. Под потолком — череда неярких лампочек на коротких витых электрошнурах. В тусклом свете ламп все кажется несвежим, застиранным. Белый халат врача. Плащ Лени. Зонт. Радиаторы отопления изъедены ржавчиной.

Слева мелькает отрытая дверь — там машбюро, девушки стучат на ундервудах. Несмотря на поздний час в клинике полным ходом идет напряженная работа. В чем ее смысл?

Перехватив пытливый взгляд постороннего человека, старшая машинистка, встав из-за стола, захлопывает дверь.

Во весь экран злые глаза пожилой машинистки.

В них раздражение чеканного исполнителя, которому мешает все постороннее.

Проходя мимо дамского туалета, Лени делает врачу знак рукой и скрывается за дверью ватерклозета.

Когда Лени скрывается за дверью, доктор Хольст достает платок и вытирает с лица бисерный пот. Его эмоции слишком преувеличены. Он явно что-то скрывает.

Лили пьет воду из крана. Она пытается унять волнение. Витая струйка наполняет сложенные ладони мерцанием медузы и переливается через край.