Каталог статей.


Синий цвет Кристалле.

 

Хохот и национал-социализм вещи несовместные.

Фюрер (в частном письме)

Опустив голову равви Лёва в землю, гений Тетель понял, что звонком вымогателей настроение испорчено окончательно и, догнав полетом ночной совы авто с бесстрашной девушкой за рулем, бесшумно безвидно безветренно приземлился на заднее сидение.

 

Да, это был опель ... образца 1940 года...

Четырехместный черный опель «Адмирал» последней довоенной модели, с плоским лобовым стеклом, застегнутым верхом, с запасным колесом на торце.

Галерист посмотрел на часы Audemars Piguet с четырьмя встроенными циферблатами на ремешке из крокодиловой кожи.

Стрелки показывали ровно 12.00. 00 секунд.

Полдень!

Время смеха стоит на месте, хоть тресни.

Гений хотел пригубить глоток хоть какого-то чисто земного беспечного чувства.

Прислушался.

Девушка напевала в полголоса знакомую песенку.

Ночью человеку неприятно быть одному.

Где я ее слышал?

Его бездыханность поежилась.

В салоне опеля зябко веяло привидением весеннего ландыша — отражением талого снега в мокром хвойном лесу. Запах горной весны курился от мазков, сделанных час назад кончиком пальца, измазанного сырым горлышком флакона духов «Шварцвальд». Место касания — за ушами, накрытыми массой густых мягких волос. Процеженный сквозь сито прически аромат терял остроту спиртуозных жал холодка анестезии и завивался вьюнком аромата, который нежно обвил голову Тетеля венком желания.

Ночью человеку неприятно быть одному.

Поворот авто на Карлов мост через Влтаву, мелькание каменных изваяний вдоль парапета. Фигуры любовников сливались перед глазами Тетеля в шумную пенную скульптуру Родена. Бог мой, какая глупость — быть контролером хохота и вдруг подавиться бисквитом перформанса! Пальцы девушки барабанили ритм. Как тепла и душиста жизнь вьюнка обнаженных тел. Как желанна такая нежная смертность.

Тетель снова прислушался к лепету музыкальной капели с накрашенных губ. «Ночью человеку неприятно быть одному...» — мурлыкала девушка. Удивительно, что выше она уже умерла, а ниже — еще не родилась. Жизнь — полоска прямолинейного света под дверью мрака. ...Ах, это же шлягер Марики Рёкк из фильма-ревю «Девушка моей мечты»!

Странно — Германии уже нет, а ее мечты живы.

Последний фильм студии «УФА» перед гибелью рейха.

Последняя экранная любимица фюрера.

Ночью человеку неприятно быть одному.

Вот что мне надо — так это глотка гари! — подумал Тетель.

Прелестная песенка из мюзикла Франца Гроте разом вернула к жизни дух смотрителя хохота.

Он воспрянул. Хочу мглы. Хочу мрака.

И гений Тетель, покинув авто с молодой незнакомкой, устремился к идеалу порядка — вверх в горы! — к миру целлулоидной пленки, где каждое движение согласовано с миллионом других движений, где все от края до края пронизано волей творца эстетической силы. Он захотел увидеть на экране небес стальные соты Метрополиса, рай рабства машин Фрица Ланга, но, бог мой, вдруг с размаха угодил в развалины студии «УФА» в Бабельсберге... Лунные танки, крики совы, горы оружия, горящие буквы немецкого алфавита. Тень света, отброшенная пылающей кинофабрикой на груды дымящего шлака и трупы солдат.

Гений с недоумением огляделся по сторонам.

По реву американского бомбардировщика над пригородом Берлина Тетель понял, что попал в год разгрома Германии, в весну сорок пятого года, в апрель, 27 число, в 19.00. Догорает копировальная фабрика студии. В прах превращаются немецкие грезы. Ядовитый дым тысяч целлулоидных пленок свивается и встает над руинами кишкой чернильного мрака. У земли от гари темно, словно ночью. Гибель богов взывает к патетике.

Встав на макушку пожарища, гений Тетель Наполеоном венчает троянскую колонну восходящего дыма и выбирает новую цель для взгляда. Гений разглядывает через завесы копоти и поражения ее, вдохновительницу сотен тысяч душ и устрашительницу миллионов, любимую валькирию силы, Лени Риф.

К черту конец Берлина, отыщем время ее побед.

Тсс...

Кружок вращения света в солнечном небе 1935 года.

Влюбленность принципа в воплощение принципа.

Где моя муза контроля?

Да вот же она...

Лени...

Пропеллер люфтваффе!

Мрак пожара на киностудии раздвинулся, как шторки перед экраном.

Идут первые кадры.

Гряда исполинских белых облаков над вершинами гор. Все пронизано мускули­стым солнечным светом. Мы видим тягучее кипение идеальной облачной силы над острыми пиками германского духа. Чу, в кадре стальной орел с распростертыми крыльями. Облака льнут к самолету фюрера, летящего в Нюрнберг на съезд своей партии... Так начинается документальный фильм Лени Рифеншталь «Триумф воли». Зиг хайль! И она — амазонка власти — кипящий пропеллер его полета, сияющий диск двойной силы на острие дюралевой стрелы «Хейнкеля». Орлица над пиками и облаками. Мечта в небе фашизма! Они рядом. Немец и немка. Они вдвоем летят в Нюрнберг — фюрер и его муза с ручной кинокамерой.

Вот оно время, абсолютное лишенное смеха!

Вот где можно перевести дух от хохота современности. ведь национал-социализм и смех несовместны.

Стоп!

Гений Тетель возвращается вспять, с неба на землю, в молодость Лени.

Пикирует с колонны черного дыма в 45-м году к ухоженному асфальту в берлин­ском районе Куддам.

Стрелки откручены на десять лет назад.

Где же она?

Прыгнув за руль, гений Тетель недолго кружит в поисках цели и притормаживает автомобиль на улице Фюргенштрассе, за квартал от театра, куда спешит по тротуару стройная девушка в маленькой шляпке с прикольным пером черного страуса, в блузке из черного шелка и строгой агатовой юбке.

Лени! окликает гений Тетель фантом прошлого голосом поэта Хайнца Беникса.