Каталог статей.


То, что нельзя забыть. 3

В страхе потерять эту единственную надежду на спасение, перебираю паль­цами листик за листиком, как драгоценные четки. Вот уже они касаются моего лица. Запах свежей зелени животворно растекается по всему телу. Почувство­вав упругость ветки, я с превеликой осторожностью подтягиваюсь вверх. Я чув­ствую легкое веяние свежего ветерка. Еще одно усилие! Локоть левой руки уже на поверхности земли. Судорожный рывок и...

 

Раннее парижское утро. Время, когда предметы отбрасывают длинные уз­кие тени, связывающие все предметы, дома, деревья с жизнью. Испарение от неостывшего за ночь асфальта делает «картинку» на уровне глаз торчащего из- под земли человека зыбкой, вибрирующей. Я с умилением наблюдаю снующие в разных направлениях ноги прохожих. Ноги, несущие на себе тела, шляпы и судьбы.

Вот женская пара в матерчатых ботиночках без каблуков. Ноги, потеряв­шие силу, волочат ботиночки, не отрывая их от поверхности асфальта. Из боти­ночек уходят вверх два тонких высохших ствола. Они увиты, словно гирлянда­ми, причудливым пересечением узловатых вен, которые и цветом и замыслова­тым рисунком напоминают реки на увеличенной в масштабе географической карте. Рядом — пара мужских шлепанцев, семенящих мелкими шажками.

Вот — другая пара. Упругая походка изобличает избыток молодого нетер­пения невидимого нам тела.

А это — групповой портрет, разнообразие форм, линий и объемов — от ху­досочных до слоновьих, движущихся как-то сразу во всех направлениях: впе­ред, в стороны и навстречу друг другу, оставаясь при этом на месте. Туристы...

О, эта пара ножек совершенно замечательная. Такие ножки природа ваяет для поэтического вдохновения и для тех, кто преуспевает в жизни. Эти ноги хоро­шо знают цену телу, которое они несут. Сколько достоинства и уверенной нето­ропливости в их шаге. Узкая стопа одета в туфельку на высоком, исключительной линии каблуке. Тонкая щиколотка переходит в плавно текущую форму голени, которая завершается изящной ювелирной работы коленной чашечкой. А выше бедро. Ах! Но видеть его могут лишь те, у кого хорошее воображение, или тот, кто смотрит на мир, как я, снизу вверх... Рядом, подражая хозяйке, вышагивает гор­деливо королевский пудель в жилетке, застегнутой на все пуговицы. Его выстри­женная овечья с длинными ушами голова как-то отдельно от туловища покоится на белоснежном накрахмаленном веерообразном воротничке, как голова Шекс­пира на старинных гравюрах. Натянув поводок, он с изумлением замирает у тор­чащего из-под земли человека. Но, очевидно, не найдя ничего привлекательного, задрав лапу в замшевом ботиночке, мочится на мою голову и поспешает, не торо­пясь, за парой коллекционных ножек. Обоссанный только что червь, пробивший­ся к свету, я осознал прекрасность возвращения к жизни.

В эти беспокойные дни начала второй половины жизни, спасаясь от опас­ных мыслей, я малодушно прятал голову в зыбкий песок воспоминаний. Ничего другого я и не мог в том состоянии постоянного умственного стресса и расте­рянности. На вопросы, которые выстраивались в травмированном сознании, как немые кресты на Аппиевой дороге, я не находил ответов. Кто я есть? Что делать? Зачем я? Почему? Вопросы литературные, но ответы на них, я это хоро­шо понимал, должны были быть жесткими, честными, бескомпромиссными. Правильно найденными, ставка — жизнь.

Однажды, когда казалось, что мой «мудрый» череп от переизбытка бесплод­ных размышлений расползется по швам, перебирая механически не в первый раз свой багаж, я открыл старый альбом. Я не только по-новому увидел знако­мые лица людей на некогда похищенной фотографии, но внятно услышал не­мые, обращенные ко мне вопросы: почему волей твоей мы оказались здесь? Для какого услужения? Нет, не альбом с фотографиями открыл я, а затвор туда, где, прежде чем понять разумом, почувствовал кожей, находятся ответы на мучив­шие меня вопросы.

В этом месте возникло желание перейти на репортажную риторику.

Провидение предложило мне погрузиться в глубины подсознания. Небез­опасное путешествие, скажу вам. Я принял предложение. И чем глубже погружался, тем менее внятными становились звуки на поверхности. Сколько времени я находился в этом завораживающем забытьи, не знаю. Искра, которая возникает при соединении двух проводов под током, воссоединила единый ход прошлого с настоящим. В этом озарении все увиделось иначе — как на картине в хорошо освещенном выставочном зале. Внутреннему зрению открылась широкая панорама дней прошедшей жизни, шелесты прошедших лет. Они напоминали о простых радостях. Пробудили желание жить и работать.

Сон третий

На все четыре стороны, куда ни кинь взгляд, простирается зеленая равнина поля. Не совсем зеленого, а точнее, вовсе не зеленого, так как оно усеяно до самого горизонта полевыми цветами. Живопись этого ковра превосходила сво­ей совершенной красотой работы лучших персидских мастеров, ибо был он со­ткан не смертным.

И жил в этом поле рассеянный человек. По утрам он слушал многоголосье пробуждающихся навстречу новому дню его обитателей, пытаясь постичь чело­веческим разумом божественную тайну бытия. Затем, собрав из венчиков немного нектара и росной воды, он завтракал и начинал свой обычный день. Брал в руки сачок и бродил с ним по полю по многу часов, пока ноги держали. Иногда в сачок попадали насекомые жители его владений. Тогда человек, хоть и был рассеян­ный, очень нежно доставал их из сачка, боясь повредить хрупкость их жизни. Изу­чал пытливым взором хитрую таинственность их устройства и отпускал.

В один прекрасный день в сачке оказалась большая капустница, бабочка- однодневка. Человек извлек ее с превеликой осторожностью и посадил на теп­лую ладонь, нисколько не внушая ей беспокойства за ее однодневную жизнь. Бабочка шевелила своими простыми белыми крылышками, не желая улетать.

Человек с первого взгляда полюбил ее. Любовь воспламенила воображение. Воображение и любовь породили прекрасное. Ее белые крылья, как девствен­ный лист рисовой бумаги в руках японского мастера, обрели тончайшую изыс­канность формы, рисунка и цвета.

По полю шли злые люди. В своем грубом невежестве они не замечали при­родной красоты вокруг и топтали сапогами плоть ее жизни. Бабочка вспорх­нула с ладони, испуганная присутствием злых людей. Она поплыла низко над ковром полевых цветов, касаясь его легкими крылами, и затем растаяла в его многоцветье.

Человек лежал навзничь в луговой траве. В его широко открытых глазах отражалось таинство бездонного синего неба. Ему снилось, что он бабочка, и теперь он не знал, то ли он человек, которому приснилось, что он бабочка, то ли он бабочка, которой приснилось, что она человек.

Мнится мне, что первым увидел во сне философическую бабочку Адам. Где же жить и резвиться хрупкому мотыльку, как не в райских кущах. Но Адам был безграмотен, и этот сон много позже записал мудрый Чжуан-цзы и передал бу­дущему для размышлений.

Человеку не позволено вернуться в свою молодость, только одному была дарована Творцом эта привилегия, так люди молвят...

Природа каждую весну переживает свое воскрешение. Человек каждый год прожитой жизни тому свидетель. Хочу быть бабочкой, воплощаться вновь и вновь на заре нового дня и умирать в цветущих лугах после захода солнца.

Человеки, не топчите цветущие поляны. Там неслышно парит солнечно­крылая бабочка.

Дивертисмент

Живет во мне неистребимый даже с возрастом инфантилизм. Я всегда в ожидании от жизни добрых вестей, сюрпризов. Что ни говорите, но существует в человеке энергия, которая притягивает страстно желаемое магнетической силой. Надо лишь уметь опознать ее, а затем активизировать. И обстоятельства играют в этом процессе не последнюю роль.

Мой многомесячный «венский карантин» лишь усиливал тревогу встречи с Францией. Что, собственно, я знал об этой стране? Попавшиеся мне в дет­стве несколько почтовых марок с чудесными картинками. И слово «Франция», которое отзывалось неизъяснимой истомой. Позже это слово обрело некото­рый объем и плоть. Кино, французская литература, частично из советской школьной программы. Подумать только — Гюго, Бальзак, Флобер, позже — поэзия, Вийон, Ронсар, Рембо, Бодлер. Полные собрания сочинений этих авто­ров стояли у нас на книжных полках и были изданы в подцензурном тотали­тарном государстве. Этот феномен еще должен быть однажды осмыслен. И еще одно совершенно странное обстоятельство влекло меня, но уже определенно — к Парижу. Мои сны — обычно черно-белые. Редкие сны о Париже были всегда цветными. И, кроме того, в этих снах виделись мне не хрестоматийные па­рижские архитектурные силуэты, но индустриальные окраины города, же­лезнодорожные разъезды, заводские дымящие трубы. Позже, в Париже, я уз­навал эти места.

А пока я изнывал в Вене от тревожного любопытства: как там, в Париже? В Париже жил уже два года художник Олег Целков. Мы были знакомы с двадцати­летнего возраста, сначала — в Минске, затем — в Ленинградской академии худо­жеств, а позже — в Москве. Иногда пили и закусывали в одной компании и гоня­ли мяч на пустыре в Тушино. Я знал Олега как человека, лишенного природой дружеского гена, он и сам признавался не раз, что ему никто не нужен. Я подозре­ваю, что весь запас дружественных сантиментов, если они все же были у него, он отдал в ранней молодости раз и навсегда «идиоту», которого любовно размножа­ет с удивляющим упорством вот уже более шестидесяти лет. И все же в нетерпе­ливом любопытстве я несколько раз звонил Олегу в Париж. И однажды был удив­лен и искренне тронут, получив от него письмо, которое сохранил. В этом письме Олег Целков, всегда прямой, как глагол, сообщил мне истинную правду: что ник­то меня в Париже не ждет и что таких художников, как я, «раком не переставить от Парижа до Москвы». Я вполне оценил деликатность старого товарища. Ведь мог бы совершенно справедливо указать — до Камчатки, и был бы тоже прав.

В первые дни в Париже Олег приглашал меня на прогулки в Латинский квар­тал. Он был уже малость осведомлен и худо-бедно знал who is who в парижском галерейном истеблишменте. Так, однажды на rue des Beaux-Arts Целков обра­тил мое внимание на фасад, выкрашенный в густо-зеленый, почти черный, цвет, во всю длину которого крупными буквами было начертано «Galerie Claude Bernard».

— Если к концу жизни попадешь в эту галерею, — сказал Целков с нескры­ваемой иронией, — считай, что приехал не зря.

Через несколько месяцев после нашей прогулки я работал с этой галереей. Уверен, что Олег и не догадывается, что более тридцати лет тому назад это он активизировал во мне вышеназванную энергию.

Первые три картины заняли место на стенах моей рабочей комнаты. Начав писать свое, я познал уровень творческой эйфории, ранее мне неведомый. Я приступил к работе, о которой мне только мечталось, ушли неврастения и тре­вога. Обретенная или найденная идея, как будет угодно, овладела мною. Она нетерпеливо требовала воплощения. Я работал по четырнадцать — восемнад­цать часов в сутки, не чувствуя усталости. Мне было жалко тратить время на сон. Засыпал, думая о работе следующего дня. Это счастливое состояние души. Позади меня громоздились глыбы потерянного времени. Я думал, что его мож­но наверстать, жить и работать против часовой стрелки. Мой физический орга­низм обновлялся в гармонии с духовным обновлением. Я молодел. Открывались поры, я дышал свободнее. Приехав в Париж, занялся настоящим делом. Все про­шедшие годы осознал как затянувшийся подготовительный период. Рождалась биография нового одноименного мне художника.