Каталог статей.


Там, где поют соловьи. 4

И вывел в своей тетради первую строчку: «О мертвых мы поговорим потом...»

Получается интересная вещь: автор «по­лучил заказ» сразу с нескольких сторон. От погибших друзей - память о них требовала высказаться. От живых друзей, которые на­поминали ему о силе жизни, противостоя­щей смерти и войне. От комиссара, устами которого говорила страна миллионами рус­ских людей. Этот «заказ» шел и из сердца мо­лодого поэта. Его душе, той самой, «широкой русской душе нараспашку», нужно было вы­говориться, и сделала она это через стихот­ворение.

 

СОЛОВЬИ

О мертвых мы поговорим потом.

Смерть на войне обычна и сурова.

И все-таки мы воздух ловим ртом При гибели товарищей. Ни слова

Не говорим. Не поднимая глаз,

В сырой земле выкапываем яму.

Мир груб и прост. Сердца сгорели. В нас Остался только пепел, да упрямо

Обветренные скулы сведены. Тристапятидесятый день войны.

Еще рассвет по листьям не дрожал,

И для острастки били пулеметы...

Вот это место. Здесь он умирал - Товарищ мой из пулеметной роты.

Тут бесполезно было звать врачей,

Не дотянул бы он и до рассвета.

Он не нуждался в помощи ничьей.

Он умирал. И, понимая это,

Смотрел на нас и молча ждал конца,

И как-то улыбался неумело.

Загар сначала отошел с лица,

Потом оно, темнея, каменело.

Ну, стой и жди. Застынь. Оцепеней Запри все чувства сразу на защелку.

Вот тут и появился соловей,

Несмело и томительно защелкал.


Потом сильней, входя в горячий пыл, Как будто сразу вырвавшись из плена, Как будто сразу обо всем забыл, Высвистывая тонкие колена.

Мир раскрывался. Набухал росой.

Как будто бы еще едва означась,

Здесь рядом с нами возникал другой В каком-то новом сочетанье качеств.

Как время, по траншеям тек песок.

К воде тянулись корни у обрыва,

И ландыш, приподнявшись на носок, Заглядывал в воронку от разрыва.

Еще минута - задымит сирень Клубами фиолетового дыма.

Она пришла обескуражить день.

Она везде. Она непроходима.

Еще мгновенье - перекосит рот От сердце раздирающего крика.

Но успокойся, посмотри: цветет,

Цветет на минном поле земляника!

Лесная яблонь осыпает цвет,

Пропитан воздух ландышем и мятой...

А соловей свистит. Ему в ответ

Еще - второй, еще - четвертый, пятый.

Звенят стрижи. Малиновки поют.

И где-то возле, где-то рядом, рядом Раскидан настороженный уют Тяжелым громыхающим снарядом.

А мир гремит на сотни верст окрест, Как будто смерти не бывало места, Шумит неумолкающий оркестр,

И нет преград для этого оркестра.

Весь этот лес листом и корнем каждым, Ни капли не сочувствуя беде,

С невероятной, яростною жаждой Тянулся к солнцу, к жизни и к воде.

Да, это жизнь. Ее живые звенья,

Ее крутой, бурлящий водоем.

Мы, кажется, забыли на мгновенье О друге умирающем своем.


Горячий луч последнего рассвета Едва коснулся острого лица.

Он умирал. И, понимая это,

Смотрел на нас и молча ждал конца.

Нелепа смерть. Она глупа. Тем боле Когда он, руки разбросав свои,

Сказал: "Ребята, напишите Поле - У нас сегодня пели соловьи".

И сразу канул в омут тишины Тристапятидесятый день войны.

Он не дожил, не долюбил, не допил,

Не доучился, книг не дочитал.

Я был с ним рядом. Я в одном окопе,

Как он о Поле, о тебе мечтал.

И, может быть, в песке, в размытой глине, Захлебываясь в собственной крови, Скажу: "Ребята, дайте знать Ирине - У нас сегодня пели соловьи".

И полетит письмо из этих мест Туда, в Москву, на Зубовский проезд.

Пусть даже так. Потом просохнут слезы,

И не со мной, так с кем-нибудь вдвоем У той поджигородовской березы Ты всмотришься в зеленый водоем.

Пусть даже так. Потом родятся дети Для подвигов, для песен, для любви.

Пусть их разбудят рано на рассвете Томительные наши соловьи.

Пусть им навстречу солнце зноем брызнет И облака потянутся гуртом.

Я славлю смерть во имя нашей жизни.

О мертвых мы поговорим потом.

Июнь, 1942

Известный поэт Евгений Евтушенко в сво­ей антологии «Десять веков русской поэзии», писал о Дудине: «Душа его была спасена теми фронтовыми соловьями». Конечно, он прав, это доказывает не только творческий путь Дудина, но и все произведения Войскун- ского, особенно роман «Полвека любви», в котором личная жизнь писателя становится частью истории страны.

И понял я, что не победили бы наши праде­ды и деды в той страшной войне, если бы за­щищали только комбата и себя - уставшего, ожесточившегося солдата. Если бы не осоз­навали, что землю надо пахать, о чем напо­минала им и трава на бруствере, и цветы на поле, примятые вражескими сапогами. Если бы не чувствовали каждой клеткой тела сво­его, что их ждут матери, дети, жены, сестры, невесты, и что каждая из них слышит тех же соловьев, воспевающих жизнь, поет ту же песню «В землянке» или читает «Жди меня».

В подтверждение этих мыслей, и завер­шая очерк, приведу мнение русского исто­рика, литературоведа, философа и критика Вадима Валериановича Кожинова. Много лет назад он первым обратил внимание на любопытное исследование одного своего знакомого, немецкого историка-русиста, Эберхарда Дикмана. Дикман заметил, что в Германии во время войны не звучало ни од­ной связанной с войной лирической песни, имелись только боевые марши и «бытовые» песни, никак не соотнесенные с войной. Приведу в качестве примера знакомое мне стихотворение «Оккупация песни» русского поэта-фронтовика Валентина Давыдовича Динабургского (ещё живущего в Брянске и пишущего; кстати, родившегося в один год с Войскунским):

Фриц наяривал «Катюшу» на губной гармошке, разбередивая душу хуже, чем бомбежка!

Он играл почти без фальши - весело, задорно!

Только слушать было страшно, нестерпимо больно.

От Карпат и до Полесья жизни лад порушив, оккупировал и песню - то есть, значит, душу!


До окопа того фрица - метров тридцать с гаком.

Мне б в него зубами впиться, а я сдуру плакал...