Каталог статей.


Десять ситцевых платьев. 5

К рассвету никто из сестер так и не уснул, и хотя некоторые и уходи­ли, зевая, в дом, но спустя сколько-то возвращались и, продолжая зевать, присаживались за стол, пригубляли вино, срывали яблоки над собой, ку­рили. Дважды ставили чай.

 

Тамара включила телевизор на веранде и позвала:

—      Девочки, зори тихие здесь идут, может, посмотрим вместе?

Но Лида ответила:

—      Ненавижу...

—      Чего ненавидишь?

—      Кино это ненавижу.

—      Почему?

—     Это же козел-провокатор был, угробил девок, а сделали героя, все рас­слюнявились. У нас вот в Афгане мужики за нас бы... Да, ладно, не буду...

—      Бросьте, девочки, это же кино, искусство! — сказала Вера.

Но смотреть никто не пошел.

Едва начало рассветать, поднялся туман, и, как только солнце осве­тило его как будто бы изнутри, сестры начали день: стали умываться в тумане, фырча, под умывальником, прибитым к стене сарая, специально толкаться боками, как дети, подчеркивая домашнюю атмосферу, прихо­рашиваться, помогать друг другу с готовкой завтрака. Кто-то сразу уже оделся в дорогу, собираясь на самолеты и поезда. Запахло большой яич­ницей с салом, духами, лаком для волос, перебивая острый яблочный дух, стоявший в саду.

—  Господи! — воскликнула Инна. — Я же элитный кофе привезла!.. И шоколад швейцарский! Будем угощаться!

Вскоре какой-то чувственный запах высокосортного кофе расплылся по саду, из обыкновенной кастрюли, поскольку кофейника на десять пер­сон у Лиды не отыскалось. Правда, с чашками повезло: из буфета достали немецкий сервиз, и сестры чинно, двумя пальцами держа кофейные ча­шечки, пригубляли серьезный напиток.

Лида тем временем поковырялась на грядках, что-то помыла, почистила и выставила как дополнение к завтраку тарелку с перезревшей редиской:

—    Трескайте!

Сестры все как одна тотчас же захрустели редиской, запивая элитным кофеем и заедая шоколадом.

—   Эй, женщины, может, дадите на бутылку? — раздался из-за забора голос соседа. — Только по-тихому, не через калитку...

Лида пошла в дом, а Тамара крикнула ей вдогонку:

—   Вот они, наши мужики! Да не давай ты алкашам этим, скажи, нету денег, и все!

—   Ты давай меня не учи! — огрызнулась Лида, вынося из дому коше­лек. — Дядя Коля тоже бывший моряк, видела тельняшку? На, дядя Ко­ля, — и просунула деньги в щель забора, — выпей за нашего отца, вчера ему восемьдесят было бы!

—   Ну-у, мы с Борисом большие друзья были, — сказал голос из-за за­бора. — Воробьев — фамилия на флоте известная! Я ему и палку из ореха сделал, легкую... А то денег нету — усы загибаете!

Тамара и Надя посмотрели друг на друга и рассмеялись.

—   Что и говорить, усики и у меня пробиваются, — призналась Вера. — Видимо, наследственное. Сражаюсь как могу, не поверите, даже молюсь иногда — чтобы их не было.

Надо было прощаться, сестры все как одна, были на грани слез. Уви­дятся ли еще? Трогали друг друга как какую-то драгоценность, гладили, причем даже те, которые были москвичками и могли видеться хоть каж­дый день. Подходили к фотографии, так и оставшейся на столе с вечера, шептали что-то или делали вид, что шепчут. Потом снова прощались и, уже со слезами, утирая слезы, шли к станции с нелепыми, раздутыми от яблок пакетами, которые били их по мускулистым ногам.

—   За Надей воронок прикатил! — крикнула Инна, курившая на улице, возле открытой калитки. — Лидка, собери ей необходимое! Кто знает, вернется ли...

—    Не дури! — отозвалась Лидия.

Шоферу, приехавшему за Надеждой, насыпали полный багажник не­дозревшей антоновки, но зато с дерева, и он прихватил с собой Людмилу и Инну, хотя и бурчал, что это строго запрещено.

Лидия и Наташа, сестры — соседки по дачам, оставшись одни, вздох­нули и стали допивать теплую гущу кофе, оставшуюся в кастрюльке, не замечая, что на участке уже стоят две длинные девочки-осинки и смотрят на них.

Видел ли все это Семен Синицын, додумывать не имеет смысла: конеч­но, видел. Раз Бог решил: спасу Синицына, то и увидеть наверняка дал.

Слезы Могерини

Исповедь голограммы

Вчера я впервые в жизни перекрестился, причем перед иконой. Са­мостоятельно, без нажима или совета с чьей-либо стороны зашел в цер­ковь, самостоятельно купил тонкую свечку за десять рублей, поставил ее перед иконой — не знаю, правда, перед какой, и перекрестился, и тоже не знаю, да и упустил, слева ли направо или справа налево, правильно ли или неправильно, не знаю, но сверху вниз в самом начале — это точно. Скажете, странно: человеку под пятьдесят, а он не знает таких элементар­ных вещей? Да вот, не знаю, не так был с детства воспитан, не держал в руках церковных свечей, не любовался загадочной лампадкой, никогда не носил и тем более не целовал святого крестика, не лицезрел икон с тем христианско-православным благоговением, как верующие, не испы­тывал восторга или смирения, заходя в церковь, — виновен, не дали в детстве, не просветили, иконы для меня что картины, церковь — музей... Но вот вчера взял пошел в церковь да и перекрестился, хотя душу свою переустраивать не собираюсь... Рано... Разобраться еще нужно со слезами, которыми я плакал там, возле иконы... В чем дело тогда? Почему пере­крестился? Расскажу.