Каталог статей.


Плач богов. 19

-            А для чего я еще могла сюда прийти? За стаканом воды? - лучше бы она промолчала или сказала что-то другое, перевела бы тему в другое русло.

 

Но обратного не воротишь. Слова они такие, и чувства тоже, что отражаются в глазах и даже на лице. Не запрячешь обратно и не изменишь смысл, как и их воздействие на чужой рассудок.

Поэтому-то он и не сдержится. Не сумеет. Потеряет контроль сразу же, окончательно разрывая связь с внешней реальностью и буквально головой ныряя в манящую бездну этого пьянящего сумасшествия. Будто кто более ненасытный и неуправляемый вырвется на волю, сжигая в чёрном забвении здравый разум и оголяя каждую эмоцию с остервенелым желанием чуть ли не наизнанку. Толкнёт и накроет его телом хрупкую фигурку беззащитной Эвелин Лейн, сомнёт её податливые губки ненасытным вторжением жадного поцелуя ещё до того, как осознает, что его попросту на это спровоцировали. Хотя данный факт будет уже не важен, потеряв свой изначальный смысл под натиском куда сильнейших ощущений и раскалённой в жилах эйфории. Всё остальное тоже рассыплется в бренный тлен, где-то там, за стенами этой комнаты, останется только первозданный грех, воплотившийся в нежное тело в его руках и собственная похоть, которая будет им управлять - ныть в одеревеневшем члене и его пульсирующей головке.

Остановится уже и нё сумеет, пока не насытится влажной глубиной чужого ротика с ответными движециями губ и язычка под его откровенными проникновениями. Пока не вырвет несколько несдержанных стонов и всхлипов из её горлышка,имитируя бесстыдный акт соития этим немыслимо откровенным поцелуем. Даже когда состояние эрогенного возбуждения дойдёт до нереальных пределов, будет насиловать её рот, едва ли осознавая, что творит, но не прерываясь.

Сытясь, торжествуя и завоёвывая по праву каждый уголок то ли её раскрывшейся ему навстречу души, то ли столь желанного тела (но скорее, и того,и другого).

Не заметит, как прижмёт её к стене, как перекроет все пути к отступлению, пусть и понимая, что в этот раз сбежать у неё не выйдет. Да и не даст ей это сделать банально. Надо будет, просто перекроет ей рот хоть ладонью, хоть чем другим. В этот раз все её слова будут связаны только с мольбой о пощаде не останавливаться! Уж теперь-то он всё для этого сделает, учтёт каждую из совершённых им в прошлом ошибку.

-            А ты... - прервётся только раз, когда поймёт, что сил терпеть уже не осталось, а задирать ей мокрые юбки и путаться в её панталонах, чтобы сделать всё по-быстрому и наспех - покажется неприемлемым даже для него. И то, еще не сразу отпустит, прижавшись лбом к её влажным волосам над лобной костью. Желание вновь припасть к губам Эвелин, потемневшим до цвета спелой вишни, будет таким же сумасшедшим, как и в момент поцелуя. - Ты действительно... этого хочешь?

Как бы сильно он её не жаждал и как бы не сходил с ума, всё равно не сможет переступить через то, что ещё оставалось в нём от человека разумного и в каком-то смысле ответственного. Какими бы он её до этого эпитетами не называл и не мечтал «отомстить» за ту ночь, не мог он вот так просто с лёгкой руки вписать её в один ряд к таким красавицам, как её кузина София Клеменс. Он чувствовал меж ними разницу слишком глубоко, почти физически, еще с первых моментов знакомства с обеими. Может как раз она и рвала его здравый рассудок на части своим противоречием, делая его желания нестерпимыми, а восхищение буквально религиозным?

На вряд ли он сделает что-то немыслимое, вопреки своим принципам, именно с ней. Да скорее вобьёт в свои яйца пару гвоздей, чем рискнёт причинить ей боль!

-            Не остановишь ли, как в тот раз? Я же просто озверею... Ты хоть понимаешь, по какому сейчас ходишь краю?

-            Только если не сделаешь мне больно. - она тоже хороша.

Вцепится в его запястья своими немощными пальчиками у своего лица, без страха в распахнутых до предела глазах всматриваясь в его совершенный лик профессионального охотника. Будто и впрямь способна читать чужие мысли и даже направлять в нужное ей русло.

-            Но почему?.. Почему я?

-            Потому что я так хочу... Хочу тебя.

Кажется, после этих слов в голове помутнеет окончательно, а желание разорвать её, подобно бешеному зверю, превзойдёт все предыдущие разы до немыслимых пределов. Чем невинней жертва,тем слаще её кровь, а ежели ещё и не отравлена другими руками и прикосновениями...

Но он как-то это чувствовал или же распробовал еще той ночью - её совершенную чистоту. А её вкус и запах? Он не мог ошибиться уже во второй раз, пусть к ним и примешивались едва уловимые эфиры тропического дождя. Не поэтому ли он не находил в себе сил не думать о ней и не жаждать? Как можно не мечтать о таком ангеле и о её невинной плоти такому ненасытному хищнику, как оц, познавшему стольких и столько? Не мечтать погрузиться в её девственное лоно и вкусить самый сладкий и запретный на земле плод?..

Дыхание выравниваться так и не собиралось, вместе мощными рывками сердца, да он практически этого и не замечал, когда не вполне осознанно скользнул ладонью по её шее вниз эдаким жадным порывом собственника, который проверяет реакцию своей женщины на интимные жесты её мужчины. Оттолкнёт или нет, либо ещё ближе прильнёт и затрепещет. Даже мокрое платье не помеха со скрытым под ним корсетом. Без труда определит её грудку, неспешно очерчивая упругий холмик и сдерживаясь от соблазна сжать что силы. Поведёт дальше, по стройному стану, кое-как прервав движение руки и ищущих пальцев у её живота.

-            Мне надо тебя раздеть... - услышит собственных голос с трудом его узнавая, в то время как в голове будет долбить раскалённой жилкой лишь одна одержимая мысль. - Догола...

Её щёки и скулы вспыхнут будто нездоровым румянцем от его сиплого... нет, не предложения. И уж конечно не шутки.

Она впервые опустит взгляд, задышав чаще, но переспрашивать или что-то говорить в ответ не станет. Е[росто возьмёт и повернётся к нему спиной, не совсем изящно и слегка пошатываясь. Екжрывало, накинутое им до этого на её плечи, с едва слышным шелестом соскользнёт по платью и упадёт к её ногам безжизненной тряпкой. Она даже голову опустит или склонит... И предстанет в тот момент такой хрупкой и беспомощной, что его самого полоснёт по сердцу, словно реальными лезвиями десятков ножей. Удержаться не сможет. Е[рипадёт к её выступающим позвонкам губами и жарким дыханием, с жадностью слизывая влагу дождя с острыми гранулами сводящего с ума вкуса, почти с животным ликованием вбирая беспомощное «сопротивление» мурашек, проступивших на её чувственной коже под его языком. Очертит несколько крупных «бусин», пока пальцы с привычной лёгкостью пройдутся по ряду частых пуговок, высвобождая те из неудобных и слишком мелких петелек. Но ему не впервой справляться с подобным препятствием, чего не скажешь о теле, скрытом за этой нелепой бронёй из мокрых шелков и корсетных пластин. Кажется, он лишь впервые заметит цвет платья - пастельный оттенок то ли жёлто­розовый,то ли персиковый, сильно потемневший от влаги. Белый тоже будет не белоснежно ярким, словно дождь намеренно изуродовал столь чистые цвета, дабы выделить совершенство скрытого под ними тела.

Сложнее, наверное, будет отнять свои губы от её шеи и цежного подъёма трапеции, чем прервать пересчёт мелких пуговиц. От её пьянящей кожи и обособленного запаха, от которых будет сильнее кружить голову и острее пульсировать нестерпимыми судорогами по всей длине перевозбуждённого члена. Руки сами сделают то, что делали уже не одну сотню раз, но не с таким осязанием, как сегодня: стянут с её предплечий не длинные (всего до локтей) рукава с безжизненно обвисшими воланами кружевных манжет. Она ему даже немного поможет, ошутимо вздрагивая и неосознанно покачиваясь в его сторону, как к единственному здесь непреодолимому притяжению, окутывающего её со спины спасительным теплом чужой близости.

Платье осыплется мокрой тканью вслед за покрывалом более слышным шелестом, и Эвелин вновь обхватит себя за плечи, заметней задрожит, но не обернётся, а он и не додумается останавливаться. Уже не сможет, даже понимая, насколько ей сейчас страшно, пусть при этом всеми силами пытается это скрыть. Не то, что ему будет на это плевать. Нет... Чем быстрее он приучит её к своим рукам и касаниям, тем легче будет обоим. Поэтому и не станет прерываться или же медлить перед следующим действием. Торопливо пройдётся по крючкам нижнего лифа, распустит шнуровку корсета, после развяжет ленты нижней юбки-кринолина и отстегнёт явно неновую подушечку турнюра.

К тому моменту её дрожь усилится и пальцы вцепятся в предплечья ещё крепче, но это нисколько не помешает снять с неё целый ворох наслоенных «одежд» и нелепых приспособлений. Всё, что на ней останется - дневная сорочка и панталоны, если не считать туфель и подвязок для белых чулок.

-            Если всё-таки сомневаешься или боишься... - ему придётся заставить её обернуться к сёбе лицом и поднять на него взгляд. До какой бы одури и полного помрачения рассудка он её не хотел в эти минуты, ему всё равно требовалось знать, что она не оттолкнёт его в нежданный момент и не окатит отрезвляющим душем из очередных шокирующих обвинений.

-            Не сомневаюсь!.. Пожалуйста... Я... я просто не знаю, что нужно делать мне.

Из его горла вырвется немощный смешок, а желание сгрести

её в свои ревностные объятия так и вовсе побьёт все предыдущие рекорды со схожим безумием.

-            Пока ничего, - но сократить до минимума последние меж ними дюймы пока не получится, поскольку оставлять её в исподнем не захочет. Для начала придётся отстегнуть помочи на поясе с подвязками, не спеша, чтобы не выглядеть напористым и нетерпеливым, да и сам пояс тоже, перед тем как развязать ленты панталон. К тому времени его собственная сорочка уже начнёт налипать к спине из-за усиленно проступающего пота, а первые капли испарины сбегать от шеи по ложбинке груди к вырезу рубашки. Даже руки слегка задрожат от неконтролируемого напряжения. При чём эрекция не ослабеет ни на йоту.

-            Можешь присесть на кровать, - голос тоже охрипнет и почти сорвётся, когда Эвелин не совсем уверенно вышагнет из упавших на пол вещей и панталон, по существу оставшись уже в последнем элементе нижнего белья.

В тот момент её смелости останется лишь завидовать, поскольку сдерживать себя Хейуорду будет стоить неимоверных сил и титанического терпения.

-            Только присесть? - она сама скинет туфли, видимо, мечтая уже спрятаться под одеяло и хоть как-то унять нервную дрожь во всём теле. Но всё же присядет на ближайшую к ней сторону более-менее сносно заправленной постели.

-            Пока да... - и всё это время он не отведёт от неё поплывшего взгляда, даже когда будет стягивать через свою голову собственную рубашку, а потом на пару минут присаживаясь у её ног, чтобы освободить те от тонкой вязки шелковых чулок.

Поймёт ли с каким упоением он будет впитывать чувствительностью своих пальцев нежнейший бархат её кожи? Её пугливую дрожь (возможно неожиданно сладкую) от его прикосновений к её оголённым голеням и ступням. И конечно же шокированные мурашки, которые выступят эдакими предателями на ещё совсем недавно гладкой поверхности.

Может поэтому и не сможет сдержаться. На несколько секунд накроет её холодные, чуть ли не кукольные пальчики с нижней частью ступней своими широкими, горячими ладонями и припадёт губами к одной из коленок. А она ахнет, почти затрясётся, не зная, что делать и о чём просить. Вцепиться в пододеяльцик задышав во всю грудь и явно сдерживаясь, либо от страха, либо от собственных желаний что-то вытворить в ответ.

А он заскользит губами чуть выше, к более чувственному участку ноги, к основанию внутренней части бедра, бесстыдно вдыхая её запах и совершенно не скрывая собственных откровенных целей. И естественно захочет большего, как только уловит тонкий, едва уловимый аромат женского естества, смешанный с запахом влажной ткани, который ударит в голову похлеще ядрёной порции шотландского виски. Как тут не озвереть и сорваться?

-            Вот теперь можешь ложиться.

-            На спину?.. А сорочка? Её надо снимать? - с того, каких стоило ей мучений произнести последние слова, можно писать целую картину. Но он лишь мягко улыбнётся, осторожно поглаживая ей ножки пока только до коленок, надеясь данными жестами хоть как-то успокоить растревоженную скромницу. Знала бы она, каким ошеломляющим соблазнением выглядели все её действия и в особенности выражения лица.

-            Если не хочешь,то не нужно. Она мне не помешает. Во всяком случае, только скроет твою наготу.

-            Это плохо или хорошо? - еще и щёчки зардеются более ярче, а губы так и вовсе запылают маковым оттенком, под цвет растёртых мужским фаллосом нежнейших складок девичьего лона.

Догадывалась ли она, какие картинки рисовало его похотливое воображение?

-            Елавное, чтобы комфортно было тебе. Хотя, да... Для меня

лучше, когда тело полностью открыто. Это возбуждает до предела. - и будто в подтверждение своим словам, примется расстёгивать пояс и ширинку да своих брюках.

Эвелин ничего так и не ответит. Банальцо не сможет, оцепенев где-то на пол пути к центу кровати. Так и зависнет в скованной полусидящей позе, опираясь трясущимися руками о матрац за спиной. Её и без того смущало,то, с какой непредвзятой лёгкостью он снял до этого с себя рубашку, обнажив загорелый гладиаторский торс, который она еще совсем не так давно со срамной жадностью разглядывала из укрытия в Лейнхолле. Только сейчас всё будет выглядеть как- то по-другому. Или же воздействовать на её ничем незащищённый рассудок столь близким откровением. Теперь будут видны все когда-то недоступные её пытливому взору детали: линии, выпуклости и родинки - то, что не сумела разглядеть издалека и в шоковом состоянии в портовой бане. И это окажется во истину невероятным и неописуемым, усиленным чётким пониманием, что она не просто может им любоваться, но и осязать его близость, его физическую опасность - необратимый момент их физического контакта, соприкосновений и слияния. И то расстояние, что останется меж ними, едва ли подействует на сознание и тело мнимой защитой.

Вроде бы и мощные, но на деле весьма хрупкие косточки ключиц; впечатляющий объём натруженных тяжелейшей работой плеч, не менее округлые бицепсы, упругие крылья мускулистой груди и целый ряд мышечных «подушечек» поверх рёбер и центрального рельефа живота. И всё это покрывает тончайший слой бронзовой кожи, испещрённой то там, то здесь ветвистыми змейками вздутых вен, особенно на руках и нижней части торса. Может ещё тёмные пунктиры тонких волосков на изгибах локтей,игривым росчерком у тёмных сосков и более густой линией от впадинки пупка - указательной дорожкой вниз к пока еще прикрытому лобку.

И, похоже, ей всё равно мало, даящ не смотря на то, как запивается от страха её мечущееся в груди сердечко и как мгновенно в жилах вскипает кровь, приливая к коже и к некоторым участкам тела (как наливаются томной тяжестью груди, покалывая в сосках ошеломительной негой и отдаваясь мучительной пульсацией между стиснутых стыдливым жестом ножек). Да. До дикости мало!

Она ведь не просто замерла и смотрит так неотрывно. Она для этого сюда и пришла! Чтобы увидеть, познать и попробовать, выбрав того, к кому тянулась все эти недели всеми своими тайными помыслами, вопреки прошлым убеждениям и страхам. Но если желания и те же фантазии можно хоть как-то скрыть от окружающего мира, только как это сделать от себя? Когда происходящие кошмары наяву буквально толкают от отчаянья к краю бездны, неосознанно выбирая менее опасный «выход».

Что она могла ему сказать? Правду? И как бы она тогда звучала?

«Я пришла сюда, чтобы лишиться невинности с человеком, образ которого не отпускает мою грешную память вот уже сколько долгих дней и ночей. Мысль о том, что мне придётся после свадьбы лечь в постель с нелюбимым и откровенно противным для меня мужем убивает практически буквально. Сводит с ума. Заставляет искать выходы, коих не существует. Поэтому я и здесь. Пришла отдаться тому, к кому так неуёмно тянется моя бренная плоть, мечтая познать с ним физическую близость, как птица, прожившая с самого рождения всю свою жизнь в тесной клетке, тянется к небу за окном. Рвётся и телом, и душой узнать, что же это такое, летать в такой невозможной высоте...»

Нет, в её голове на тот момент не будет никаких мыслей. Она уже будет лететь (или падать), расправляя крылья и захлёбываясь вихревым потоком чистейшего воздуха - то ли животворящего неба,то ли смертельно губительной бездны.

Превышенные дозы адреналина будут шипеть в висках и частично ослеплять глаза. Память с остервенелой жадностью ловить каждое движение и открывающийся фрагмент совершенной картины. И чем неожиданней они окажутся, тем сильнее охватит сердце и оцепеневший разум неподдельным восхищением.

Киллиан не отвернётся и не станет щадить её неопытный взгляд какими-то стыдливыми «фиговыми листочками». Просто возьмёт, да стянет с бёдер светло-серые брюки, обнажив последнюю самую интимную часть своего и без того идеального тела. Но только тогда (на какое-то время напрочь забыв, как дышать и воспринимать себя в реальности), когда она вновь увидит его во всей нагой красе, поймёт, насколько же картина была неполной.

Шокирует ли её увиденное? Ещё как!

Напугает ли? Возможно... По крайней мере, сердце будет колотиться на какой-то нереальной скорости и частоте, а от нахлынувшего жара кожу покроет обжигающей испариной.

Впервые в жизни увидеть мужской член в возбуждённом состоянии и едва ли понять, что да как... Откуда там взяться невозмутимому спокойствию и стопроцентной уверенности, что бояться нечего? Хорошо, что хотя бы не вскрикнет и не зажмёт рот ладошками.

Но взгляда всё равно не сможет отвести, даже сгорая от откровенного ужаса и зашкаливающего стыда. Может от того, что не сумеет поверить представшему её глазам? Она же ещё совсем недавно видела его в ином состоянии (как и в первый раз в портовой бане),так сказать, в вялом и абсолютно пассивном (и то вызывал своим срамным видом немалый шквал противоречивых эмоций). А теперь... Теперь он буквально увеличился в размерах и... Стоял! По-другому и не назовёшь. Более того, будто смотрел или нацелился в её сторону вздутой, подобно деформированному мячику, лоснящейся головкой, которая обнажилась неведомой ранее для девушки формой и даже цветом. Наверное, при других обстоятельствах она бы точно ляпнула что-то вроде: «Что это? И откуда оно там взялось?»

Но не ляпнула, поскольку на время лишилась дара речи и продолжала разглядывать детородный орган Хейуорда, как нечто невозможное и невероятное. Ведь даже его пугающее преображение не покажется чем-то уродливо отталкивающим. Завораживающим, да, пробуждающим нездоровое любопытство - в особенности! Но совершенно не омерзительным и ничуть не отвратным для несведущего ума начинающего художника.

И когда мужчина встанет коленом на край кровати, всего в нескольких дюймах от её стиснутых ног, ничуть не прикрываясь, а даже наоборот, будто демонстрируя своё желание в самом его откровенном виде, только тогда до Эвелин наконец и со всей ясностью дойдёт, что это уже не сон. Более того, прочувствует происходящее именно кожей и будто бы оголившимися нервами.

-            Обещаю... Я буду осторожен и сделаю всё от меня зависящее, чтобы тебе было хорошо. Но для этого ты должна мне немного помочь. - он нависнет над ней, буквально заслонит собой всю комнату, но так и не дотронется, если не считать исходящего от него тепла и саму близость, которая ощущалась так же сильно, как и его прикосновения. Так что легче ей по любому не станет. Хотя назвать это чем-то мучительно болезненным тоже не поворачивался язык. Скорее смертельно опьяняющим - сводящим с ума сладчайшим страхом, от которого одновременно холодела спина, а по телу изнутри будто искрящимися разрядами разливалось блаженной истомой.

-            Но я... не знаю как... - и тем сложнее будет отвести от его чеканного лика свой зачарованный взор.

-                  Всего лишь постарайся расслабиться и полностью мне довериться. - да и он будет любоваться её разрумянившимся

личиком будто чем-то неповторимым и единственным, что занимало всё его внимание и последние мысли. И даже когда подтянет под её голову одну из подушек, а потом начнёт развязывать тесёмки на кружевном вороте лифа её нижней сорочки, не отведёт взгляда больше чем на секунду или две. — Настраивайся на то, что я хочу сделать тебе приятное и намного больше, чем просто приятное.

Конечно, она задрожит и несдержанно всхлипнет, когда его ладонь скользнёт под лёгкий хлопок ажурной ткани и полностью накроет её правую грудь. И когда сожмёт упругий холмик вроде бы и грубыми, но в то же время необычайно нежными пальцами, её проймёт буквально насквозь и едва не выгнет навстречу его руке. И не только руке, чьи шершавые мозоли, царапнувшие её чувственную кожу и сосок, еще глубже вонзят в немеющую плоть сладчайшими кристаллами нестерпимой неги.

-            Ты ведь ласкала себя когда-то? Доводила пальчиками до оргазма? - господи, почему в его устах, в его сиплом,точно вибрирующим в её интимных мышцах голосе, эти слова звучали так естественно и возбуждающе? Только от того, что он и не думал её за это осуждать, а даже наоборот? - Теперь то же самое с тобой хочу сделать и я. Не просто лишить тебя невинности, а вознести на пик блаженства, дать то, чего ты едва ли могла достичь, занимаясь самоудовлетворениём в полном одиночестве.

-            Но ведь... всё равно будет больно?

-            Не думай о боли. При большом желании её моящо превратить в неотъемлемую часть острого удовольствия. Просто расслабься... Если хочешь, закрой глаза.

Ну да, расслабься. Как тут расслабишься, когда кончики пальцев мужчины начинают вдруг сжимать твой сосок, а тебя саму тут же пронзает, как и в его твёрдую бусинку,и вершину клитора тончайшими иглами того самого острого удовольствия, словно простреливая насквозь. Даже не

успеваешь ахнуть, только захлебнуться глубоким глотком воздуха, да сжать непроизвольно бёдра. Ну и вцепиться в пододеяльник под собой обеими руками.

- Отдайся этим ощущениям и не сопротивляйся. Пусть они затопят тебя... станут частью твоего тела и твоих желаний.

Наверное, он точно какой-то местный шаман или колдун, если её ведёт только от его голоса, а в голове мутцеет под натиском зрительного вторжения почти чёрных демонических глаз-гагатов. И ведь как-то воздействует и зачаровывает, словно приручает, цак сознанием,так и телом. И конечно же не сопротивляешься, скорее наоборот. Тонешь в нём - в его словах, голосе и в близости, превращаясь в податливый воск в его руках. Пьянея, дурея, разрываясь на раскалённые атомы- искры, стоит только его губам соприкоснуться с твоими, будто кусочками одной общей головоломки, а его пальцам с изощрённой осторожностью сдавить твой сосок.

И всё. Весь мир рассыпается или растворяется в монотонном шуме дождя за окном, в то время, как Эвелин Лейн тонет в неведомых ранее ощущениях, поглощающих её и физически, и духовно - всего лишь под давлением чужих губ и пальцев, под похотливым скольжением чужого языка, то ли изучающего, то ли насилующего её рассудок и грешную плоть. И Хейуорд словно знает или как-то чувствует, что с ней происходит, не только не останавливаясь, а ещё больше и в нужный момент смелея и увеличивая силу воздействие своих ласк и порочного поцелуя. Если бы она не знала, что он человек, точно бы приняла за какого-нибудь демона.

Кажется, что его пальцы, губы и язык уже везде,или же это его сводящая с ума близость окутала от макушки до ступней ног, проникая в самое сокровенное и даже туда, куда попасть физически просто нереально. Он очерчивает контур её рта или же вторгается в него смицающими толчками, а ей чудится, как если бы его скольжения и неравномерные атаки отражались внутри её лона, обжигая именно там, вбиваясь чуть ли не болезненными ударами в интимные мышцы изнутри и снаружи, заставляя срамную плоть сжиматься, стенать и буквально испускать грешными соками. А когда его ладонь гладила, ласкала и сдавливала по её коже и холмикам грудей, время от времени именно впиваясь невыносимыми тисками- пальцами в воспалённые им же соски, её чуть ли не прожигало насквозь, вынуждая вздрагивать всем телом, выгибаться и даже постанывать.

И чем больше он продолжал,тем острее и глубже её пробирало. Хотя самым запредельным пиком её порочных ощущений в тот момент оказались его поцелуи уже не только в губы. Стоило ему прервать оный с её растёртыми до болезненного онемения губками (вот так, без предупреждения, едва не вырывав из её лёгких недовольный всхлип искреннего разочарования) и всего через секунду накрыть её сосок горячим вакуумом своего рта, как её тут же чуть было не вынесло вообще неизвестно куда. Окончательно поглотило за считанные мгновения бьющиеся в агонизирующих конвульсиях рассудок и тело будто раскалённым облаком или лавой. Как она при этом не потеряла сознания? - наверное,только благодаря какому-то чуду. А может и рукам человека, который ни на секунду её не отпускал, удерживая на призрачных гранях беспощадной реальности и его собственного мира.

Боже, а что он творил с её грудью, при чём с обеими полушариями одновременно. В то время, как его рот, язык и даже зубы затягивали, сминали, покусывали и слизывали каждый микрон её окаменевшего и впоследствии распухшего соска, пальцы его через чур осмелевшей руки делали почти то же самое со второй вершиной истерзанной им грудки. По крайне мере, теребили, сдавливали и растирали до острейших приступов ненормального перевозбуждения при любом раскладе. А ещё он чередовал свои ласки. «Наигравшись» с одним соском, переходил на другой и уже начинал насиловать изощрёнными поцелуями его, отдавая первый на растерзание пальцам второй руки.

И, похоже, этим пыткам не было конца, как и желанию молить его о пощаде. Выпросить то, к чему тянулась и требовала её грешная плоть. Если бы она ещё понимала что. Словно её вместе с агонией запредельного возбуждения переполняла ненасытная пустота необъяснимой и какой-то обезумевшей жажды, превращая девушку в некое безрассудное, чуть ли не до дикости остервенелое существо. И унять её привычным растиранием пальцев казалось невозможным. Она хотела чего-то иного - большего, может даже невозможного,того, что было не под силу самой Эвелин.

-            Я хочу полюбоваться твоей киской... - Киллиан скажет это, наверное, через целую вечность. Когда прервёт свои пытки с её грудью и своим ртом, вновь нависнув над ней и почти на целую минуту припав к её иссохшим от стонов губам очередным сводящим с ума поцелуем. Кажется, к тому моменту она будет гореть уже не одним лишь лицом.

-            Киской?.. - даже не сразу сумеет что-то произнести.

-            Да... Твоим холмиком Венеры. Ты мне разрешишь на него посмотреть? - да и был ли это вопрос, когда его ладонь, наконец-то отпустив её грудь, скользнула по рёбрам и животу прямо к треугольнику лобка, почти невесомыми касаниями поглаживая через тонкую ткань сорочки самую чувствительную зону её враз задрожавшего тела.

При других обстоятельствах, она бы точно дёрнулась, как ошпаренная и, даже не задумываясь, тут же оттолкнула бы его руку. Но что-то её остановило. Может то, что с ней тогда происходило? То, насколько она была в тот момент возбуждена, и большая часть данного возбуждения была сконцентрирована именно в том месте, где теперь находились его пальцы? И не просто находились, но и усиливали своими осторожными ласками её изнывающую истому.

И разве она не для этого сюда пришла, чтобы пройти эти неизведанные врата плотского соития до победного конца?

Разве не потому она «терпела» его поцелуи и извращённые пытки с её телом?

Да, страшно. При чём до холодящего оцепенения, но и в то же время до такой же степени пронизывало далеко не детским любопытством, буквально распирая изнутри. Ведь в любом случае, он не сделал с ней за последние минуты (а может уже и целый час) ничего плохого и болезненного. По крайней мере, ничего плохого в её понимании.

-            А на неё... обязательно надо смотреть?

-            Если бы я этого так сильно не хотел,то и не стал бы спрашивать. Обещаю, я буду крайне осторожен и сверх аккуратен.

Уж ежели кто и умел усыплять чужую бдительность, так это Киллиан Хейуорд, глядя при этом в глаза своей абсолютно неопытной жертвы и явно её гипнотизируя, как взглядом, так и успокаивающими поглаживаниями: пальцами одной руки по её личику, а другой - по низу вздрагивающего живота.

-            Ты же разрешишь, да? Отвечать не обязательно. Можешь просто утвердительно кивнуть.

Конечно, она кивнула, пусть и залилась всесжигающей краской стыда буквально везде, где была кожа, закусив нижнюю губу немощным порывом. А он за это, как в благодарность, вдруг поцеловал её в переносицу, а потом в уголок глаза и в уголок рта. От такой нежности уже хотелось не то что взмолиться о пощаде, но и умереть прямо здесь и сейчас.

Если он преследовал цель лишить её здравого рассудка, то у него это уже практически получилось.

Но она ошиблась. Поскольку всё, что было до этого, как выяснилось немного позднее, оказалось лишь лёгкой прелюдией. Да и откуда ей знать о таком?

Даже когда он спустился к её ногам и с неспешной мягкостью развёл её коленки в стороны, приподнимая подол сорочки над её лобком и низом живота, даже тогда Эвелин не сразу поймёт, почему он так жаждал любоваться её срамной промежностью. В густых завитках лобковых волос довольно сложно что-то разглядеть, если конечно не помочь себе пальцами, что в принципе мужчина вскоре и сделал. Да, очень и очень осторожно, коснувшись опухших долек больших половых губ и с необычайной нежностью принявшись их поглаживать. И то что девушку при этом чуть не затрясло, его совершенно не останавливало. Наоборот, продолжал её ласкать и дальше с завидной смелостью и без какого-либо ярко выраженного присутствия стыда. И судя по его взгляду, заворожен он был данным процессом не меньше, чем Эву под его пальцами доводило до откровенного умопомрачения.

- Помоги мне... как-то показывай или говори, приятно тебе или больно? Делать это очень нежно или же чуть сильнее и даже грубее? - само собой, его взгляд был прикован не только к её лону, которое, казалось, стало ещё больше испускать порочную влагу, как только его руки добрались до желанной цели в буквальном смысле этого слова.

После поверхностных ласк, Хейуорд дошёл до большего, коснулся клитора и более нежных лепестков очень возбуждённой и очень влажной вульвы, осторожно, чуть ли невесомо массируя каждую чувствительную точку, от чего дрожь в теле Эвелин заметно увеличивалась, а дыхание и немощные стоны учащались.

Какой там показывать и говорить? Тут бы как-то остаться при своём уме. Да он и сам прекрасно справлялся, будто наперёд чувствуя где надавить чуть сильнее, а где заскользить круговыми или же прямыми нажимами, схожими с порханием крыльев мотылька. Но и этого ему окажется недостаточным. Хотя, куда уж интимней? Если бы Эва не умирала в эти минуты от его искушающих любований,точно бы сгорела от стыда, понимая, что падать ниже уже просто некуда.

Только и это был еще не предел. Киллиан принялся целовать её и там, начиная с изнеженной кожи внутреннего бедра и постепенно продвигаясь влажными ожогами к его основанию, а после и вовсе заскользил горячим языком по тончайшему сгибу между ногой и промежностью. В тот момент, девушка не потеряла сознание вообще неизвестно каким чудом. И уже не сколько дышала, а задыхалась, не зная во что лучше вцепиться и как выгнуться, чтобы хоть как-то унять эту похотливую истерию собственного тела, превращающую её в невесть кого или во что.

И всё же, самым нестерпимым и в край безумным пиком этого бесстыдного действа, окажется мгновенье, когда обжигающий вакуум рта Хейуорда накроет чуть ли не всю поверхность онемевших складок интимной плоти с вершиной клитора включительно. Она не подскочила и не оттолкнула его голову только потому, что её, наоборот, выгнуло в обратную сторону, скорее ему навстречу. А после и вовсе погрязла в этом «омерзительно» порочном грехе, не в состоянии поверить до последнего, что с ней действительно это делают. Целуют в самом срамном месте! Расписывают языком и вакуумными засосами каждый уголок и точку её изнемогающего лона. Она даже не поймёт, когда именно мужчина скользнёт пальцем в её вагину. Видимо, когда надавит уже там изнутри, по ребристой стенке вагинальной мышцы и тем самым вызовет новый приступ эрогенного спазма, от которого у Эвелин поплавится всё, что ещё до недавнего времени в ней оставалось от человека разумного.

Дальше - больше. Или же глубже и нестерпимей. Её словно будут атаковать сразу с нескольких точек, при чём наиболее эрогенных. Ртом, языком, пальцем, устанавливая ритм, после которого физическое возбуждение не только начнёт нарастать с оглушающей прогрессией, но и делать что-то с её умирающим рассудком. Она реально захочет уже кричать,именно в голос и без того с трудом сдерживая жалобные стоны, где-то на задворках едва тлеющего разума понимая насколько всё это выглядит со стороны

ненормальным. Насколько ненормально выглядит она. Доведённая до состояния, с коим на вряд ли можно было сравнить что-то другое.

И каким бы аморальным оно не казалось, по сути и являясь таковым, всё равно, это было... чудовищно прекрасным! Невообразимым! Непередаваемым и исключительным. Словно её на самом деле раскрывали или распечатывали, являя этому миру то, чем она всегда и была, но едва ли бы стала таковой, не появись на горизонте Киллиан Хейуорд.

И когда он доведёт её до оргазма (моящо считать самого сильного, оглушающего и, наверное, в своём роде по- настоящему первого), всё что останется от неё в те, увы, ускользающие секунды - это чистейшая аура оголённой эйфории с всплеском чувств и ощущений, у которых будет лишь одно имя... Кажется, она впервые его и произнесёт тогда, пусть и совершенно беззвучно, одним движением губ, в порыве зашкаливающей страсти, будто пробуя на вкус или же привыкая к его созвучию с её эмоциями. И они действительно сплетутся в одно целое, окутывая и проникая в тело совершенной симфонией физического экстаза и духовного Абсолюта.

Маленькая, но сладкая смерть. И перерождение, в состоянии которого захочется застыть в нескончаемой вечности.

-            Тебе было хорошо?.. - а может и не застыть, а полностью раствориться в руках мужчины, чьё исключительное лицо вновь предстанет пред глазами, подобно ожившему видению из сокровенных фантазий и снов. И чьи блаженные объятия превратятся в нежнейшую клетку, оплетающей и тело, и душу откровенной близостью - единственно желанной и ни с чем не сопоставимой.

-            Мне было... восхитительно! - впервые за столько времени она что-то сумеет произнести, как и заставить себя разжать пальцы на ткани пододеяльника, чтобы поднять едва слушающие руки и дотронуться до идеальных черт

божественного лика пред собой. Провести, словно любуясь по его лепным скулам, подбородку и нижней губе изучающими касаниями, уловить быстротечные мгновения этой ошеломительной картины до того, как мужчина припадёт к её иссушенному недавними стонами рту сминающим поцелуем.

И снова это будет подобно стремительному падению в недосягаемые глубины упоительного безумия - чувственного, не в меру сладкого и почти ирреального. Когда понимаешь, пусть еще и не с полной ясностью, что это как раз то погружение и добровольное пожертвование, возврата из которого уже не будет. Да и захочешь ли вообще возвращаться?..

Кто бы знал, что поцелуи губы в губы окажутся такими головокружительными и настолько возбуждающими. Ещё не затихнут томные приливы от недавно пережитого оргазма, а ей захочется прижаться к склонённому над ней телу и... потереться раскрытым лоном бесстыдным движением, чтобы либо приглушить, либо вновь усилить это неконтролируемое вожделение. Остановит от этого порыва, видимо, лишь страх осознания, что она может прикоснуться к низу живота Киллиана, вернее, к тому, что под ним находилось. Но это не значит, что она не станет об этом думать, особенно понимая сколь ничтожно расстояние между ними именно там. Ещё и под натиском атакующих губ мужчины, чей едва уловимый вкус и аромат, одновременно и смутят, и заставят её дрожать от новых приливов порочного исступления.

Недавнее стеснение и сильнейший стыд начнут осыпаться с её сознания, будто крылышками мёртвых бабочек, постепенно и не спеша обнажая скрытую под ними сущность. Но пока что и сама Эвелин не будет знать, что же там было спрятано и сколько Хейуорду понадобится времени, чтобы довести начатое им до конца. Зато, когда он потянет по её телу сорочку, полностью обнажая торс и намереваясь вовсе раздеть до нага, ей и в голову не придёт ни одной пугающей мысли, что в этот раз её ничто более не будет защищать, даже несчастный клочок кружевной ткани. Теперь они будут равноценно обнажены, больше ничем не укрываясь и не прячась друг от друга. И данное понимание станет, как и новым открытием к происходящему, так и частичным освобождением от прошлых предрассудков и необоснованных страхов.

И тем острее будут восприниматься последующие действия мужчины, его прикосновения станут более осязаемыми, поцелуи более глубокими, возбуждение более невыносимым. Кажется, он покроет её тело жадными поцелуями везде где только можно, да и то, это будут не сколько поцелуи, а будто ненасытные глотки - влажные, обжигающие, бесстыдно порочные, под стать его изощрённому языку. И не важно, где он будет их оставлять, где задерживаться и куда проникать - на груди ли, животе или же меж бёдер. Все они равноценно доведут её до нового витка болезненного перевозбуждения. Превратят в податливую плоть в руках искусного ваятеля.

-            Прости, но сейчас действительно будет больно...

Минута истины или ещё одна дверь в неизведанное? В этот

раз он не просто накроет своей тенью, а именно ляжет поверх, буквально покроет собой и даже спрячет её голову в широченных ладонях ласкового палача. Вот это и станет его настоящей телесной клеткой, из которой не вырвешься, даже если вдруг удумаешь подобное учинить.

Шокирует ли её? Напугает ли до смерти, особенно когда к ноющей вульве прижмутся мужские гениталии, намеренно всё там растирая и добавляя совершенно новые, но не менее шокирующие ощущения.

-            Обещаю... - да, будет слегка страшно (или не слегка), но его успокаивающие поцелуи по её лицу, порхающими касаниями губ поверх её рта, на какое-то время смягчат и даже утихомирят растревоженное его заявлением сердце. - Постараюсь сделать это достаточно быстро...

Вообще, само понятия больно, после того, что ей дали испытать и до чего довели, казалось теперь каким-то недосягаемо далёким от реальной действительности. Хотя при воспоминаниях о размерах возбуждённого фаллоса мужчины (а теперь еще и при его осязании), было как-то... затруднительно сложно понять и представить, как; он должен с ней совокупится. Правда, когда его рука скользнула меж их телами и намеренно направил головку члена по раскрытым складочкам воспалённого лона, растирая ноюшую плоть невыносимо сладкой стимуляцией и вызывая новый всплеск пробирающих насквозь новых ощущений, Эвелин до самого последнего момента не могла поверить в то, что за этим может последовать что-то противоречивое в виде отрезвляющей боли, а потом ещё и крови.

Но всё это, как вскоре выяснилось, последовало. И было действительно неожиданно больно от изначального и дальнейшего действа. Острая, нарастающая резь при сопротивлении с инородным предметом, чьи размеры и непримиримое вторжение никак не соответствовали с настоящими возможностями девственного тела. Казалось в неё пытались вогнать нож, еще и там, при чём далеко не тонкое лезвие. Естественно, первой реакцией было желание вскрикнуть, изумлённо раскрыв во всю ширь напуганные глазки, а быть может даже и попытаться оттолкнуть того, кто совершал с ней столь немыслимые вещи.

Но не оттолкнула. Инстинкты сработали по иному направлению. Вцепилась что дури в предплечья Хейуорда дрожащими пальцами и страдальческим взглядом в его тёмное, сосредоточенное лицо, будто бы намереваясь ещё плотнее в него вжаться. Он тоже смотрел в её глаза, плотно сомкнув губы и насуплено хмурясь, то ли пытаясь таким образом выпросить у неё прощение за вынужденное страдание, то ли протягивая между ними невидимую нить чего-то более глубокого и значимого, что свяжет их в этом противоречивом акте не

только реальными каплями крови. И, кажется, она её почувствовала, ментально или же всё-таки физически, панически схватившись за неё, как за страховочный трос и доверившись полностью более опытному любовнику.

- Расслабься, Эвелин... Постарайся расслабиться... - его хриплый голос прошёлся по рассудку и свежим ранам осязаемой вибрацией дополнительного анестетика, прямо в момент очень глубокого и пугающего болезненного проникновения. О недавнем возбуждении было тут же забыто напрочь. В неё в буквальном смысле вошли, растягивая изнутри или даже распирая... Только потом она поймёт, что благодаря очень влажным стенкам вагины, она не почувствовала и десятой доли из того, что могло бы быть, если бы в неё вогнали член на сухую.