Каталог статей.


Иван Бунин. 2

Он представлен легким, остроумным собеседником, которого, тем не менее, нельзя было назвать открытым человеком. В других — литератором резким, неуживчивым, неучтивым. По словам поэтессы И. Одоевцевой, Бунин «мог быть очень неприятен, даже не замечая этого». И он же всю жизнь безотказно помогал всем, кто нуждался в поддержке. Но с простительным тщеславием любил, чтобы ученики сопровождали его на разных мероприятиях, чем очень раздражал коллег, которые называли эту свиту последователей писателя «бунинским крепостным балетом».

рекомендуем техцентр 

Абсолютно независимый в суждениях и творчестве, Иван Алексеевич считал себя свободным от влияния каких бы то ни было литературных

школ, в большом количестве плодившихся на заре нового века. Возможно, поэтому он является одним из самых «труднодоступных» художников слова. Даже при попытках исследователей определить его метод, возникали разные варианты, в том числе «реалистический символизм», «необыкновенный реализм», «скрытый модернизм». Это дало основание полагать, что в творческом наследии писателя нет «единой, все объясняющей и объединяющей системы».

Октябрьские события Бунины встретили в Москве, в доме №26 на Поварской улице, где прожили вплоть до следующей весны, и где Иван Алексеевич вел дневник, который лег в основу беспощадной документальной книги «Окаянные дни». Явившись, по мнению исследователей, значимым свидетельством переломного времени, она во многом полемизировала с написанной в 1918 году блоковской поэмой «Двенадцать». И если А. Блок в те дни «услышал музыку револоции», то Бунин — «какофонию кровавого бунта».

21 мая 1918 года Иван Алексеева и Вера Николаевна навсегда покидали Москву. На Савеловском вокзале их провожали брат писателя Юлий и жена Горького Екатерина Пешкова. До любимой Одессы добирались вместе с другими беженцами долго и сложно, в переполнежом санитарном вагоне—до Минска, затем — с пересадками. В Одессе прожили почти полтора года. Бунин писал статьи для местных изданий, возглавил литературный отдел газеты «Южное слово». Участвовал в деятельности основанного Деникиным агентства ОСВАГ и неоднократно выказывал желание вступить в Добровольческую армию...

24 января 1920 года Бунин с женой поднялись на борт небольшого французского парохода «Спарта», который, простояв трое суток на внешнем рейде, взял курс на Константинополь. Людей на пароходе было столько, что для ночлега использовали все палубы, проходы и даже столы. Буниным досталось одно узкое спальное место на двоих. Проплутав по Черному морю более десяти суток, «Спарта», наконец, добралась до Тулузы. В конце марта Иван Алексеевич и Вера Николевна прибыли в Париж. Начиналась последняя, эмигрантская глава их жизни.

«Горек хлеб изгнания». Даже, если оно, как у Бунина, оказалось добровольным. На чужбине писатель многое переосмыслил в себе и в окружающих. Рушились старые привязанности, возникали новые. И только преданность памяти Чехова, который завещал ему перед отъездом на лечение и на смерть в Баденвейлер «писать и писать», оставалась неизменной. И Бунин старался следовать завету ушедшего друга.

Он захотел художественно переосмыслить прожитую жизнь, дореволюционную российскую действительность. Так, в канун пятидесятилетия, в октябре 20-го возник масштабный замысел «Жизни Арсеньева» — романа, повлиявшего на решение Шведской академии присудить Бунину Нобелевскую премию. О жанре этого самого значительного произведения писателя спорят до сих пор. Оно являет органичный сплав мемуров, лирико-философской прозы, биографического повествования. Причем Бунин настоятельно просил не воспринимать историю Алексея Арсеньева как биографию автора, подчеркивая, что это «автобиография вымышленного лица». А еще это — «поэтическое преображение прошлого».

Если в дореволюционный период большинство современников видело в Бунине холодноватого, изысканного бытописателя, ностальгически вспоминающего об исчезающих «дворянских гнездах», то появление его полемических статей и заметок в эмигрантской печати, посвященных октябрьским событиям, открыло читателям другого Бунина — язвительного и едкого, воспринявшего революцию как пушкинский «русский бунт», а его участников как персонажей романа Достоевского «Бесы».

Со второй половины 20-х годов политический посыл начинает постепенно уходить из бунинской публицистки, писатель сосредоточивается на литературно-крипнеских статьях и портретных эссе, вроде объемной книги "Освобождение Толстого", цикла очерков о Семеновых- Тяньшанских и незаконченных заметок о Чехове, посмертно изданных Муромцевой. Он по-прежнему предпочитал ежедневно ранним утром садиться за письменный стол и работать до обеда. Писал, кропотливо шлифуя каждую фразу, каждое слово. Получив корректуру, слал, бывало, в издательство телеграммы с требованием срочно поменять какой-нибудь знак препинания, междометие.

Виртуозно владея пером, Бунин, по собственному признанию, никогда не умел правильно распоряжаться деньгами. Нобелевская премия, которая могла бы обеспечить супругам безбедную старость, была растрачена очень быстро. Тоже происходило с литературными гонорарами, случалось, весьма крупными. Бунины в эмиграции так и не приобрели собственного жилья, не отложили никаких сумм на «черный день». Письма с просьбами о помощи шли нобелевскому лауреату со всего мира, и он старался никому не отказывать. Одаривал малознакомых поклонниц, а Вера Николаевна раздавала молодым писателям деньги на издания или оплату учебы.

Бунинские сборники рассказов, написанных еще в дореволюционную пору, продолжали выходить в Берлине, Париже, Праге. К ним присоединялись новые — «Роза Иерихона», «Солнечный удар». «Дело корнета Елагина», «Ида»... Он поддерживал связи с прежними литературными друзьями, оставшимися в советской России и разбросанными по миру. Горький, Бальмонт, Куприн, Рахманинов... Их орбиты теперь почти не пересекались, даже когда проходили рядом друг с другом. Росла стена непонимания, отчуждения, как в случае с Горьким,

который когда-то был так ему близок, чье место в сердце Бунина затем занял В. Ходасевич. С пониманием встретил публичыступление писателя, посвящает "миссии русской эмиграции, как ее правое, так и левое крыло" мероприятие состоялось году, и в нем приняли участие е прозаики И. Шмелев, Д. Медведев, другие маститые представители литературного зарубежья. Бунин заявил тогда, что задачей русской эмиграции является решительное неприятие «ленинских заповедей», и, отвечая на посыпавшиеся

на него обвинения в отсутствии патриотизма, резко бросил: «Россия! Кто смеет учить меня любви к ней?»

В начале войны Иван Алексеевич с Верой Николаевной переехали на высокогорную виллу «Жаннет» и почти безвыездно прожили там шесть лет, не раз укрывая в доме деятелей культуры еврейской национальности, что могло стоить им головы. Мало того, Бунин постоянно слушал по радио сводки новостей из Лондона и делал на развешанных у себя в кабинете картах пометки об обороне и наступлениях Красной армии. Из радиосообщений и писем он узнавал так же о судьбах своих былых друзей.

За годы войны вилла «Жаннет» утратила свою изначальную респектабельность. Отказало отопление, возникли проблемы с водопроводом и электричеством, обветшала мебель. В письмах Бунин упоминает про «пещерный сплошной голод». Писателю поступали заманчивые предложения работы в издательствах на оккупированных гитлеровцами территориях. Он неизменно отвечал отказом и писал в те мрачные дни: «Был я богат — теперь, волею судеб, вдруг стал нищ... Был знаменит на весь мир — теперь никому в мире не нужен... Очень хочу домой!» Дом для Бунина остался на родине, в России.

Пытаясь хоть где-нибудь раздобыть литературный гонорар, Иван Алексеевич попросил уехавшего в США главного редактора газеты «Новое русское слово» А. Седых издать на любых условиях «Темные аллеи». Тот специально под этот проект открыл в Нью-Йорке издательство «Новая земля» и в 1943 году выпустил книгу тиражом 600 экземпляров. С английским переводом сборника возникло много проблем, и он вышел уже после войны. Всего за «Темные аллеи» Бунину было выплачено... 300 долларов.

В начале 46-го усталый, больной писатель и его жена возвратились в свою холодную парижскую квартиру. А в июне того же года был опубликован указ советского правительства «О восстановлении в гражданстве СССР подданных бывшей Российской империи, а также лиц, утративших советское гражданство, проживающих на территории Франции». Этот знаменательный указ вызвал, по словам Веры Николаевны, большие волнения в эмигрантской среде, раскол во многих семьях: «Одни хотели ехать, другие — оставаться».

Посол Советского Союза во Франции А. Богомолов григласил Бунина на завтрак и в присутствии приехавших из Москвы «генералов от литературы» И. Эренбурга и К. Симонова предложил старому писателю вернуться на родину. Иван Алексеева обещал подумать.

Увы, возвращение не состоялось. Симонову Бунин признавался, что «очень хочет поехать, посмотреть, побывать в знакомых местах, но его смущает возраст. Поздно, поздно... и друзей никого в живых не осталось... А брать паспорт и не ехать... Зачем же тогда брать паспорт?.. Буду жить так, как жил, дело ведь не в моих документах, а в моих чувствах». Имея эмигрантский паспорт, Бунин до конца дней оставался человеком без гражданства.

Вместо него самого на родину постепенно начали возвращаться в период хрущевской «оттепели» находившиеся под запретом цензуры произведения писателя. С 60-х годов к ним начали обращаться советские кинематографисты. И продолжают обращаться поныне.

До этого счастливого времени Иван Алексеевич не дожил. В 47-м у него диагностировали эмфизему легких, и он, по настоянию врачей, отправился на курорт на юге Франции. Пройдя там курс лечения, вернулся в Париж и еще нашел в себе силы принять участие в организованном друзьями чествовании. Осенью того же года состоялось его последнее выступление перед большой аудиторией. В ту пору Бунину были переданы некоторые выходившие в СССР книги. Он прочитал и очень тепло отозвался о поэме А ТБардовского «Василий Теркин» и рассказах К. Паустовского.

Сам Бунин уже ничего не писал и не издавал. Жить им с Верой Николаевной было не на что, и он обратился к А Седых с просьбой о помощи: «Я стал очень слаб, два месяца пролежал в постели, разорился совершенно... Мне пошел 79-й год...» Седых сумел договориться с американским филантропом Ф. Атраном о назначении престарелому русскому писателю небольшой ежемесячной пенсии.

В октябре 1953 года состояние здоровья Ивана Алексеевича резко ухудшилось. В квартире постоянно находились друзья Бунина, помогавшие Вере Николаевне ухаживать за больным мужем. Ежедневно приезжал доктор В. Зернов. За несколько часов до смерти Бунин попросил жену почитать ему вслух письма Чехова. 8 ноября Зернова вызывали к писателю дважды. Когда он приехал повторно, Бунин был уже мертв.
Похоронили его при небольшом стечении народа, под моросящим дождем, в «русской» аллее парижского кладбища Сен-Женевьев-де-Буа. Памятник на могиле был сделан по рисунку видного художника Серебряного века А. Бенуа, основателя и главного идеолога объединения «Мир искусства», с которым Бунин так непримиримо разошелся во взглядах. Со временем пришла очередь и памятнику писателю на Поварской, в Москве.

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной...
Срок настанет— Господь сына блудного спросит:
«Был ли счастлив ты в жизни земной?»
И забуду я все — вспомню
только вот эти
Полевые цветы меж колосьев и трав —
И от сладостных слез не успею ответить,
К милосердным коленам припав.