Каталог статей.


новый век. 59

В рассказе Онджея Неффа «Белая трость калибра 7,62» («Bila hul raze 7,62», 1985) пришельцы перестраивают человеческое тело с помощью визуальной пе­редачи генетического кода, но беззащитны перед слепым стрелком.

 

Другие авторы делают объектом исследования саму ситуацию внезапной слепоты, поражающей человечество[1]; от классика фантастики Джона Уинде­ма — «День триффидов» («The Day of the Triffids», 1951) до нобелиата Жозе Сарамаго — «Слепота» («Ensaio sobre a cegueira», 1995).

В темноте, как я уже говорила, водятся чудовища. В том же романе «День триффидов» человечество ослепло после того, как наблюдало некий особенно красивый метеорный поток (возможно, обломки космической станции с но­вым супероружием); и на него тут же, воспользовавшись его беспомощностью, напали хищные и подвижные разумные растения, которые до катастрофы вы­ращивали на плантациях в качестве масличной культуры. Конечно, несколько притянутая за уши история. Как будто недостаточно одного фактора, чтобы обрушить цивилизацию, да и, по идее, над какими-то районами небо могло быть затянуто тучами, так что кто-то должен был уцелеть — не только отдель­ные счастливчики, по разным причинам лишенные возможности наблюдать за небом, но целые регионы (я например, так и не увидела комету Хейла-Боппа, а она как минимум неделю висела над Москвой). Но идея, которую здесь мани­фестирует Уиндем, — понятна; лишись мы такого эволюционного преимуще­ства, как зрение, и любое разумное растение может брать нас голыми руками, простите, ветками.

Роман Малермана, хотя его порядком потрепали на ресурсе «Фантлаб» за логические неувязки, получил в США премию как лучший хоррор, потому что он и правда очень страшный. То, чего мы не видим, гораздо страшнее того, что мы видим, поскольку страх отдается на откуп воображению — на чем, соб­ственно, и построены качественные фильмы ужасов. Самые страшные сцены в «Птичьем коробе» относятся как раз к этому путешествию по реке вслепую.

Что-то плывет рядом, большое, теплое, трется об лодку. Кабан? Олень? Или это?

Незнакомый голос — первый чужой голос за четыре года — окликает ее; мужчина на моторке, он приближается, он говорит ей, что все в порядке, уго­варивает ее снять повязку; все давно кончилось, никаких тварей нет, это она безумна, а он не даст себя обдурить, мир прекрасен, в нем солнце, деревья и вода. Если она не снимет повязку добровольно, он стащит повязку силой. Все в порядке, уверяет он, все в порядке. Она вслепую тычет веслом, отталкивает свою лодку от его, он кричит ей вслед. Речь его, поначалу убедительная, ста­новится неразборчивой, превращается в лай, вой. остается позади. Он увидел это.

Вот над головой щебечет птичья стая, щебет поначалу кажется сладостны­ми звуками из той, прежней жизни; постепенно птичьи голоса делаются все резче, все отчаянней, в лодку падает птичье тельце, еще одно; там, наверху, птицы истребляют друг друга. Они увидели это.

Вот что-то ухватилось за нос лодки и остановило ее, вот что-то пытается стащить повязку с глаз Мэлори. Это оно? Да, наверное, это оно. Она сопро­тивляется, это отступает, но, кажется, преследует лодку по берегу. В какой-то момент Мэлори придется снять повязку, иначе она не сможет провести лодку в шлюз. Дети, гораздо лучше ее приспособленные к незрячему миру, слушают. Дети, где оно? Девочка? Мальчик? Оно сзади, говорит Мальчик. Точно сзади, подтверждает Девочка. Мэлори снимает повязку. Видит яркий, красочный, ве­ликолепный, недоступный мир. Проводит лодку через шлюз, вновь надевает. Этого она так и не видит.



[1] Примыкающий пример — внезапно обрушившуюся на неподготовленный разум ситуацию полного мрака — мы найдем в классическом рассказе Айзека Азимова «Приход ночи» («Nightfall», 1941).