Каталог статей.


новый век. 57

Поставив своих персонажей в фантастическую ситуацию, для разрешения которой бесполезны все накопленные человечеством стратегии, авторы сериала отстраненно и безоценочно наблюдают за бесплодными усилиями людей спра­виться с парализующей их экзистенциальной тревогой.

Пытаясь внешне со­хранять привычный образ жизни, каждый из них по-своему выплескивает свою ярость. Дочь Кевина Джилл, потрясенная не только «Внезапным отбытием», но и уходом матери, покинувшей семью ради того, чтобы присоединиться к «по­винным», жестоко срывается на своих подругах, грубит отцу и даже выкрады­вает из рождественских яслей фигурку младенца Христа, чтобы доказать себе и окружающим, что не осталось такого святотатства, которое нельзя было бы со­вершить безнаказанно. «Повинные» одурманивают себя постоянным курением. Джон Мерфи набрасывается с кулаками на не потрафивших ему людей. Из всех персонажей сериала, пожалуй, только Эмми (Эмили Миде), подруга Джилл, равнодушно и с известной долей здорового цинизма относится к исчезновению людей. Даже в душе богобоязненного Мэтта бушуют страсти, и он собирает и распространяет информацию о дурных и неблаговидных поступках пропавших, чтобы помешать их абсурдной героизации. Отрицая принципиальную необъ­яснимость случившегося, люди пытаются поддерживать иллюзию пребывания в понятном, постижимом разумом мире, все проявления которого могут быть логично проанализированы.

В песнях, сопровождающих действие, под сурдинку проговариваются те же мотивы тревоги и вины, разума и веры в магию. Часто герои говорят друг другу что-то в песнях или стихах, как Пэтти, которая перед смертью цитирует Йейтса: «О, суета Желаний, Снов, Надежд и Грез!» Лейтмотивом нескольких эпизодов второго сезона является композиция «Where is my mind» из альбома «Surfer Rosa» американской рок-группы «Пиксиз», ассоциирующаяся с филь­мом «Бойцовский клуб», также обращающимся к проблеме границ реального. И даже с того света Кевин возвращается благодаря песне «Домой!» («Homeward Bound») музыкального дуэта «Simon & Garfunkel». Это музыкальное цитирова­ние наводит на мысль, что основным содержанием сериала, невзирая на всю экзотичность интриги, оказывается наша трагическая неуверенность в стабиль­ности бытия.

Со времен принца Гамлета человечество живет с более или менее смутным ощущением, что «прогнило что-то в Датском королевстве». А возможно, это мучительное сомнение в целесообразности мира присуще всему нашему виду, просто для кого-то оно невыносимо, а кому-то удается его благополучно игно­рировать. Соединение узнаваемой повседневности с фантастической психоло­гической ситуацией позволяет увидеть во «Внезапном отбытии» метафору всех тех страхов, которыми чревато существование современного человека. Подобно фильмам «Куб» или «Бегущий в лабиринте», сериал «Оставленные» предлагает поразмышлять над тем, как легко люди ловятся на мечты, будто граница между бытием и небытием оказывается проницаемой и можно пересечь порог смерти и вернуться обратно.

Поэтический финал не дает нам никакого ориентира в прихотливых ино­сказаниях поведанной истории: зритель сам должен решить, какой вариант трактовки событий — мистический или реалистический — ему кажется более уместным. Голуби, которых осевшая в Австралии, постаревшая Нора выращи­вает, чтобы разнообразить местные праздники, возвращаются к ее дому, где ее после долгих лет поисков находит Кевин. Птицы и раньше появлялись в ткани повествования: иногда они намекали на Божественное покровительство, как, например, в третьем эпизоде первого сезона, когда три голубя, сидящих на светофоре, словно обещают Мэтту, что три последовательные ставки в казино принесут ему сумму, необходимую для сохранения церкви. Для Эрики Мерфи (Регина Кинг), матери пропавшей Иви, птички, которых она закапывает на три дня, повинуясь детскому поверью, воплощают отчаянную, но тщетную потреб­ность в чуде. В загробном мире, который представляется Кевину фешенебель­ной гостиницей, мечущаяся под потолком птичка кажется хрупкой человече­ской душой, бьющейся в оковах небытия. Ручные голуби, возвращающиеся к хозяйке с привязанными к лапкам пожеланиями любви и счастья, заставляют вспомнить библейского голубя с оливковой ветвью в клюве, который является в нашей культуре одним из самых ярких символов надежды.