Каталог статей.


дружные. 64

Сопоставление Целана и Бобровского не случайно.

Они поддерживали переписку, хотя она и не была особо обширной, внимательно читали друг друга и испытывали друг к другу интерес, основывавшийся в том числе на бли­зости происхождения. Оба они родились на окраине немецкоязычного мира: Целан — в австро-венгерских Черновицах, Бобровский — в прусском Тильзите. Они могут быть сближены и в отношении поэтики, и в первую очередь это касается второй книги Целана, «Мака и памяти» (1952), где так же обильно, как у Бобровского, используются символы, отсылающие к «большим», но туманным вещам, короткие строки, разорванный синтаксис и свободный стих, сохраняющий связь с немецкими Freie Rhythmen, за которыми стоит длинная традиция, восходящая к Клопштоку и Гёльдерлину[1].

Freie Rhythmen — это не совсем свободный стих в современном понимании, хотя часто они могут напоминать его. В немецкую поэзию эта форма была введена Клопштоком для передачи древнегреческого одического стиха — того, что обнаруживается прежде всего у Пиндара. В XVIII веке, когда Клопшток создавал свои подражания античной поэзии и пытался воспроизвести харак­терную для нее метрику в немецком языке, устройство од Пиндара еще оста­валось неясным. В основе этих од — повторение длинных периодов, в рамках которых задавалась особая для каждой оды последовательность долгот и крат­костей, повторяющаяся заново в каждой новой строфе (иногда с вариациями). Немецкие поэты, по всей видимости, ощущали в древних одах известную регулярность, но не могли полностью понять ее принципы, так что их пинда­рические тексты не были строго урегулированы, но часто ритмизовались для большей выразительности, так что их отдельные строки напоминали по звуча­нию то привычную силлабо-тонику, то античные логаэды (в русской поэзии мастером такого стиха был, например, Фет).

Бобровский, которому была близка одическая интонация, двигался в русле этой традиции (кажется, это осознавалось не всеми его переводчиками на русский). Именно отсюда многочисленные инверсии и разрывы, избы­ток подчинительных конструкций — все это было уже в классических Freie Rhythmen, следовавших в этом отношении за древнегреческим синтаксисом, и достигло пика в пиндарических стихотворениях Гёльдерлина. Самая частая риторическая фигура у Бобровского — тмесис, когда, казалось бы, неразрывное словосочетание разделяется вставным предложением или оборотом — отсюда и избыточная пунктуация этих стихов, призванная подчеркнуть все сломы привычного синтаксиса. Это создает специфическое впечатление, при котором время, улавливаемое поэтом, словно бы тормозится, застывает в замкнутую картину, что по мере припоминания бесконечно детализируется, насыщаясь все новыми подробностями.

В связи с Бобровским и его особой историософской оптикой можно вспом­нить и о другом поэте, который, пройдя через войну, выработал во многом схо­жий взгляд на соотношение истории и поэзии. О Борисе Слуцком, который про­шел всю войну, находясь на другой, советской стороне, и для которого на первом месте было диалектическое понимание истории. Слуцкий и Бобровский — прак­тически ровесники (два года разницы), оба они систематически начинают писать уже в пятидесятые, когда война становится прошлым, а меланхолическое чувство утраты довоенного мира переживается наиболее остро:



[1]Wieczorek J. P. Paul Celan and Johannes Bobrowski. Legitimacy and Language. — Finding a Voice. Problems of Language in East German Society and Culture. Eds. by G. Jackman, I. F. Roe. Amsterdam, Atlanta, «Rodopi», 2000, p. 192.