Каталог статей.


дружные. 63

Пруссы — исчезнувший балтийский народ, давший название Пруссии — территории, завоеванной Тевтонским орденом в ходе крестовых походов XIII века и располагавшейся восточнее Вислы и на юго-восточном побере­жье Балтийского моря.

«Хроника Прусской земли» Петра из Дусбурга (1326) указывает, что ареал расселения пруссов находился между Вислой на западе и Неманом на востоке, Балтийским морем на севере и Мазовией на юге. Таким образом, Пруссия XII — XIV века охватывала территорию современной северо-восточной Польши, Калининградской области и юго-запада Литвы. Независимой Пруссии пришел конец в тридцатые годы XIII века, когда Тевтонский орден начала завоевание этих территорий; параллельно с запада и юга пруссов теснили поляки, а другие территории исторической Пруссии подвергались разорению и запустению. Значительная часть пруссов была истреблена в ходе локальных войн, другая принуждена спасаться бегством, что не способствовало сохранению языка и культуры. Впрочем, этот процесс был постепенен: в 1545-м и 1561 годах выходят прусские катехизисы, отпечатанные типографским способом, и какое-то время, по-видимому, язык сохраняется в повседневном общении. Только к началу XVIII века прусский язык был окончательно утрачен — приписка, сделанная после 1700 года на экземпляре второго прусского катехизиса сообщала: «...этот старый прусский язык теперь окончательно вымер» и «.в 1677 году единственный знавший его старик, жив­ший на Куршской косе, умер»[1].

Для Бобровского пруссы — это те призраки, что тревожат его Сарматию. Их присутствие словно бы всегда чувствуется в воздухе, культуре, языке. Примечательный факт, что в западногерманском издании «Сарматского времени» «Прусская элегия» была пропущена: причиной было слово Volk, запятнавшее себя связью с национал-социализмом. Такое прочтение, конеч­но, предвзято: Бобровский пишет историю проигравших — тех, кто навсегда исчез и способен явиться только как призрак. Пруссы для него становятся не просто исчезнувшим народом, но метафорой всей балтийской территории, балансирующей на грани утраты самой себя и обреченной на эту утрату всей своей историей. Прусский мир, перефразируя Элиота, исчезает не во взрыве, но во всхлипе — не в силу военной катастрофы или геноцида (хотя жертвы тевтонского вторжения были многочисленны), но в силу того, что оставшиеся пруссы предпочли язык новой, немецкой власти и более престижную немец­кую культуру. При этом в «Прусской элегии», конечно, слышны отзвуки всего того, что постигло балтийский мир во время и после войны, когда сложившее­ся общежитие разных народов было разрушено сначала агрессивной полити­кой национал-большевиков и военными вторжениями, а затем этническими чистками, бомбардировками и депортациями. Бобровский не выносит никакой оценки произошедшему (она для него очевидна), но призывает своего читателя внимательно всмотреться в утраченное прошлое.

Тема исчезнувшего народа роднит Бобровского с Паулем Целаном, чье сти­хотворение «Окно хижины» («Huttenfenster») из сборника «Роза-никому» (1963) обычно считается ответом «Прусской элегии» (первое название стихотворения Целана — «Парижская элегия»). Для Целана то рассеяние, которому подвергаются пруссы, — вполне реальная перспектива для еврейского народа, чей довоенный уклад уже никогда не вернется (надо сказать, что и оригинальную «Прусскую элегию» можно прочитать и как метонимию еврейских судеб). Здесь возникает то же слово Volk, что скомпрометировало стихотворение Бобровского, но речь, конечно, идет не о пруссах, а о евреях, которых Целан называет Volk-vom-GewO lk, «облачным народом» — почти теми же словами Бобровский говорит о пруссах, чьи крики отделены от нас пламенными облаками (Flammengewolke). То, что у Бобровского было лишь намеком на грядущие катастрофы («опаляющая молния», напоминающая не столько о буйстве природы, сколько о войне), у Целана пре­вращается в смертоносное орудие, «миметический коготь Фауст-патрона».



[1] Топоров В. Н. Прусский язык. — В кн.: Языки мира: балтийские языки. М., «Academia», 2006, стр. 55 — 56.