Каталог статей.


народ. 64

—    Я не прославляю. я так. чтобы запомнить.

Нет, бесполезно объясняться, только поленьев подбрасывать.

 

Словом, тут же, не отходя от кассы, теми же красными чернилами накатала вызов родителей на рандеву. Прямо поперек имени Билла Хейла.

В школу в таких случаях отправлялась мама. Пустячок, но неприятно. В смысле, что ей придется в очередной раз выслушивать про меня всякие педагогические домыслы и кривотолки. Больших разборок удалось избежать. А отца я спросил про Билла Хейла: есть у него такой?

—  Есть, — признался он. Правда, не слишком радостно. И даже, я бы сказал, обреченно.

Почему? Чтобы ответить, надо знать моего отца. Человек он был не то чтобы сильно продвинутый, но не чуждый освежающих ветров времени. Магнитофон в нашей коммунальной комнате появился тогда, когда еще почти никто не знал, что это такое и с чем его едят. Тогда же я приобщился к слову джаз, хотя вряд ли понимал, что это такое. Думал, это здоровые вечернего цвета кассеты, которые он добывал где- то. Как-то, помню, он чуть ли не в полночь мчался на вокзал, чтобы перехватить их от кого-то из Ленинграда, и очень переживал, что не успевает. Поначалу он записывал всякую музыку чуть ли не с приемника, когда слушаешь, трещало, звенело, хрипело и постоянно куда-то проваливалось. Потом стали появляться люди с портфелями, которые слушали папины записи, цокали языком, что-то забирали, что-то оставляли. Кое-кого я даже помнил по именам.

Но это было уже, когда мы переехали в новый дом и у папы появился свой холодильник и свой кабинет. Тут уж он развернулся! Однажды грузчики доставили огромное сооружение размером побольше комода. Папа этот шедевр аудиоархитектуры называл «студийный» — это и правда был магнитофон, который когда-то стоял в радиостудии, потом кто-то обшил его деревом, подержал у себя и продал. Дерево, говорил папа, придает звуку благородство и сочность. Так у нас поселился «гроб с музыкой», как, боязливо косясь, окрестили его мои товарищи.

Такого ни у кого не было.

В доме звучала сочная музыка. Конечно, я к ней привык, конечно, кое-какие мелодии мне нравились, вот, например, «Эмбамбо, мамбо Италия, да эмбамбо!» — ее я слышал дома, и она доносилась с катка на Стадионе юных пионеров. Или «Домино» из фильма «Дело Румянцева», под нее я думал о Пупсике. Или «Крутится-вертится шар голубой» в исполнении сестер Берри на иностранном языке — под нее я думал о том, что хорошо бы еще раз по телеку показали классный фильм «Юность Максима».

Но все-таки это была папина музыка, не моя. А рок-н-ролла у нас вообще не звучало, даже когда приходили гости. Может, потому что отец вообще с большим недоверием относился ко всему стиляжному, а может, примешивались какие-то темные для меня педагогические соображения. Выглядело так, словно даже его успела хорошенько обработать наша Зинаида.

Но тогда я ни о чем таком серьезно не думал, меня просто удивило и обрадовало, что у нас, оказывается, есть этот король с кашляющим именем.

Вот на этом мы с Серёгой сошлись. На музоне.