Каталог статей.


В глубине мира.

Выставка Моранди более чем через сорок лет после предыдущей пришла уже к дру­гому поколению зрителей. Его представители мало что знают о художнике. Залы полупу­сты, рекламы нет, да и помогла бы она? В книге отзывов противоречивые суждения («очень скучные картины, жалко чувака»). Может, так и надо — tabula rasa каждый раз?

 

Но сами картины Моранди за прошедшее время изменились: они словно погрузи­лись глубже в бытие. И некоторые вещи из его мастерской, в которые он бесконечно вглядывался и рисовал, появились на выставке. Их пять: кувшин с прямым клювом, ва­зочка с вертикальными линиями, заканчивающимися фонтанным выгибом, небольшая чаша с перламутровыми мерцаниями контуров по краям, бледно-непрозрачная вытяну­тая бутыль с горловым утолщением, коробка о четырех высоких гранях с мазками на белых овалах. Они — не любопытные дополнительные экспонаты, раритеты того време­ни, но равноценные, наряду с картинами, шедевры бытия, утверждающие «nature vivante». Их тени видны на белой стене за ними — те же тени, что и на картинах.

Реальные вещи и картины напротив друг друга непредсказуемо соотносятся с опы­тами актуального искусства, но в ненарочитой инсталляции нет провокативности или игры: здесь возникающий разговор — через глаза зрителей — «вещей сейчас» и их обра­зов на картинах.

Невероятная ситуация для мастера такого уровня: всю жизнь почти он безвылазно жил в Болонье, что так отличается от Кандинского, Шагала, Пикассо и еще многих, соеди­нивших жизнью и искусством разные страны. Здесь — художник «немногостранный», не­многословный и все же вовлекающий тихим шепотом своих вещей на картинах множе­ство других предметов, которым им дарован почти неслышимый, но внятный теперь — голос. Он проходил слои мира по глубине, а не по плоскости Земли. Двадцать лет фашист­ского режима в Италии миновали, и его произведения отзывались на события — возмож­но. Но прошедшее осталось на поверхности. Он пришел к нам опять через много лет, в сущности, и не расставаясь с нами своими образами, но оказалось, что он на иной уже — на какой-то океанской глубине бытия. И это вдохновляет — значит, время способно рас­крываться слоями, прошлое неоднородно и зримо по-разному, оно способно не исчезать, но преобразовываться, и это — способ его существования.

Само будто случайно найденное на полотне Моранди расположение голубых буты­лей, чуть нарушенная прикосновением пальцев гибкость линий, едва заметная лепка бедных темно-глиняных краев сосудов — грандиозное полотно бытия промелькнувшего века. Все эти полые вещи, сопряженные каким-то усилием, неэкзотичные и небогатые, но сохраняющие достоинство в своем неровном очертании, собрались, сдвинутые в уз­когорлый город. Он глаголет, но тихими манифестами, которые засохли на губах скром­ных глашатаев, сгрудившихся в метафизическом страхе, но сохраняющих неколебимое стоическое достоинство в своих долгополых одеждах из гипса. Вещи, укорененные в бы­тии и однокоренные со словом «вечность». Они ощущают ее, они рядом с ней, они — ее сосуды, но не «у-вечные». Вещь неописуема — и именно поэтому способна принимать разные формы для нас во времени ее созерцания. Однако в своей нерушимости она со­хранена, словно картина великого художника, чью каждую истлевающую ячейку люди меняют, но целое остается тем же.