Каталог статей.


Проклятие матери.

Текст, предлагаемый твоему внима­нию, — результат неожиданной счастли­вой находки. В одном из сел Запорож­ской области, где с давних времен обита­ла казачья община, в 30-х годах прошлого века стали разбирать кирпичный дом, в котором проживали до 1917 года дьяко­ны местной церкви. В массивной стене оказался небольшой тайник, где лежала рукописная книга.    99100wm

Она была в плохом со­стоянии — видимо, от употребления, а также от влаги, которая каким-то образом попадала в тайник. От обложки остался лишь кусочек пергаментного корешка. На титульном листе буквы расплылись, и можно было прочитать лишь обрывки за­писи: «Сия книга... с дедов и прадедов... дается для спасения...» Текст книги хотя и пострадал в некоторых местах, но с из­вестным усилием читается, поскольку на­писан хорошим каллиграфическим почер­ком начала XIX века. Но сама рукопись, судя по языку и отображенным в ней со­бытиям, была создана, вероятнее всего, в начале XVII века. Неизвестно, является ли ее автор далеким предком одного из дьяконов, живших в селе, или владельцы рукописной книги сами переписали ее у кого-то или получили в дар. Ясно одно, судя по состоянию рукописи: ее не раз чи­тали и перечитывали — может быть, для назидания детей и внуков.

Я не посчитал нужным делать сплош­ную литературную правку текста: в ори­гинальном виде остались понятные со­временному читателю слова и фразы староукраинского языка, которые пере­дают атмосферу давно ушедшей от нас жизни. Рукопись не имела заглавия, и пришлось дать его, исходя из личного по­нимания замысла автора. В тексте встре­чается довольно много фраз на латыни, церковнославянском и польском язы­ках. Образованные люди того времени в Речи Посполитой и Великом княжестве Литовском, можно сказать, «щеголяли» знанием языков. Поэтому я предпочел давать их перевод не в самом тексте, а в сносках. Также счел уместным дать по хо­ду изложения справки об упоминаемых в повествовании исторических деятелях и о реалиях ушедшей от нас эпохи.

Рукопись была у моего отца, но в трудные послевоенные годы ее отдали на вре­менное хранение одному родственнику, который забыл, куда он ее спрятал. И только недавно, роясь на даче в куче старых газет и книг на чердаке, я случайно нашел то, что так долго искал.

Анатолий ВАСИЛЕНКО

Аз, раб Божий, многогрешный Андрий из Подбережья, имея в виду, что все вещи на этом свете преходящи и только смерти не избежать каж­дому рожденному от женщины, пишу эту исповедь, будучи еще в доброй памяти и полном разуме. Все вещи, которые не записаны, из памяти люд­ской уходят и забываются, а те, которые письменно утверждены, вызыва­ют уважение и долгое время сберегаются потомками.

Умоляю всех читающих это скорбное повествование, почитайте своих отца и мать, и тогда будете яко древо, посаженное при потоках вод, кото­рое и плод свой даст во время свое, и лист его не отпадет, и во всем вы преуспеете. Не так тому, кто идет против воли отца или матери, не так: путь их усеян бедами. Так погиб и мой путь, и судить будут меня Бог и Святая Богородица во второе, и страшное, Христово Пришествие.

Родился я в 7065 году от сотворения мира и в 1557 году после Рожде­ства Христова от честных и благочестивых родителей несколько месяцев до нашествия на Волынь и Подолию калги Мухаммеда-Герая Жирного[1] с ордой, которое случилось в начале 1558 года. В этих краях даже во время перемирия с агарянами[2] служивые бояре почти не слезали с коней, обо­роняя свои владения и своих близких. Деревянная церковь в селе име­ла вокруг себя кирпичную стену с отверстиями для стрельбы, за которой укрывались люди во время набегов ногаев и крымчаков. Мой отец был служивым боярином у князя Дмитрия Вишневецкого[3]. Родовым гнез­дом отца являлось местечко Подбережцы при реке Икве. По преданию, удельные князья Подбережские вели свой род от святого князя Владимира. Но задолго до моего рождения они утратили свой княжеский титул и име­новались просто шляхтичами Подбережскими. Когда мой отец женился, князья Вишневецкие подарили ему владение на границе с дикой степью.

Мне не пришлось знать отца, потому что он ушел в поход до моего рождения. Последние известия, которые имела от него моя мать, при­несли из Хортицкого замка: отец сообщал через слугу путного, что кня­зю Вишневецкому, славному своими победами над агарянами, пришлось уйти из этого замка, осажденного ханом Девлет-Гиреем с сыном и всеми людьми крымскими, и что князь собирается отправиться в Московию.

Мать не раз рассказывала мне о нападении крымчаков на наш хутор и о моем чудесном спасении. В то памятное для нее утро она проснулась,

едва начинало светать. Пробудилась от моего плача. Она отодвинула зана­вески, чтобы лучше рассмотреть, что со мной случилось, и увидела в пред­рассветных сумерках через мутное зеленоватое стекло бегущих к хутору людей. По вывернутым шерстью наружу бараньим тулупам она поняла, что это крымчаки.

Моя мать была не из робкого десятка. Она выросла в семье слуги замкового, который часто ходил на войну. Умела колоть ловко копьем, рубить саблей и стрелять из пищали. Отец, уходя в поход, оставил ей яны- чарку*. Мать стала заряжать ее, надеясь выстрелом предупредить своих работных людей, спавших в хате, расположенной не так близко от господ­ского дома, и всех жителей хутора о набеге. Но когда она закончила заря­жать янычарку, на пороге уже вырос здоровенный крымчак с веревкой в руках. Она выстрелила в упор. Через мгновение раздались яростные вопли нападающих и крики ужаса пробудившихся хуторян. В проем двери, где только что маячил крымчак, с жутким свистом влетела стрела и вонзилась в дубовый стол, прямо в вырезанное на крышке стола распятие. Другая стрела разорвала матери щеку. Затем вспыхнула ярким пламенем соло­менная крыша хаты от пущенной в нее зажигательной стрелы.

За печью, которая находилась в переднем углу хаты, был скрытый лаз в погреб. Мать выхватила меня из колыбели и, открыв с помощью специаль­ной веревки крышку погреба, спрыгнула вниз. Затем захлопнула крышку и закрепила ее с обратной стороны кованым железным крючком. Из по­греба шел узкий подземный ход, по которому можно было пробираться лишь на четвереньках. Мать протискивала меня вперед, зажимая мне рот, чтобы я не кричал, и затем продвигалась сама. Подземный ход вы­ходил в большую яму, под корни столетней липы, которая, упав во время грозы, образовала большую воронку, густо заросшую кустарником и ка­мышом.

Мать остановилась у выхода, где дышалось свободнее, и стала прислу­шиваться. Подобно полевому сурку, на которого охотится лисица, она боялась высунуться наружу. Некоторое время ей были слышны громкие гортанные крики крымчаков, женский плач, треск горящих построек. В воронке становилось все жарче, дым стал разъедать глаза. Она поняла, что это загорелась вокруг построек сухая осенняя трава и пожар уже ря­дом с ней. Но поскольку камыш в воронке оставался еще достаточно зе­леным, пламя прошло дальше, не охватив растительность рядом с выхо­дом из подземного хода.

К счастью, пролился неожиданно сильный дождь. Мать услышала уда­ляющийся конский топот. Потом затих и шум шагов. Она подождала еще немного и осторожно выглянула из своего укрытия. Людей в селе не было видно. Дымились остатки догорающих изб и деревенской церкви. Мать собралась взять меня на руки и вдруг увидела, что я весь белый и не подаю признаков жизни. Она стала тормошить меня, качать изо всей силы, как это делала, когда хотела меня успокоить. Моя голова бессильно болталась из стороны в сторону. А моя душа, освободившись от земной оболочки, странствовала в небесах. Мать завыла как раненая волчица. Держа меня на вытянутых руках, она, качаясь, пошла к своему дворищу. Рядом с ним она наткнулась на тело соседки Ганны — жены друга отца Ивана Черного. Соседка тоже, видимо, стала отстреливаться, и агаряне пронзили стрелой ее грудь. Но ей еще распороли живот и, вытащив оттуда семимесячного ребенка, бросили рядом.

Внутри кирпичной церковной ограды матушка увидела еще тела двух своих молодых работников. Они предпочли смерть плену и сражались, по­хоже, так отчаянно, что крымчаки посекли их на куски. У одного из них даже вырезали желчный пузырь: наверное, в набеге участвовал какой-то агарянский целитель.

Церковь почти вся сгорела, уцелела боковая часть алтаря, на которой мать увидела чудом сохранившуюся, даже нетронутую пожаром икону Бо­жией Матери. Она упала на колени на мокрую землю перед образом и стала неистово плакать. В перерывах между рыданиями она едва успевала произносить: «Пресвятая Богородица...» — и, так и не высказав просьбу, опять начинала горько плакать. Ее теплые слезы ручьем лились на мое лицо, и вдруг я пронзительно закричал! Так Богородица сжалилась над моей матерью и вернула меня к земной жизни.

Она рассказывала, что от радости стала сама не своя. То громко смея­лась, то опять начинала горько рыдать. Наконец, немного успокоившись, моя мать дала обет Пресвятой Деве. В чудесном моем исцелении она уви­дела тайный знак судьбы и поклялась, что не будет растить сына своего ради славы и почестей в жизни сей, а сделает его служителем Христовой Невесты — Святой Церкви.

Но после случившегося со мной беспамятства я долгое время оставал­ся слабым ребенком и часто болел. Сколько же пришлось моей матери пострадать, прежде чем она поставила меня на ноги! Так и не зная, кто она — мужняя жена или вдова, она перебралась на житье к своему брату и моему дяде Лонгину, киевскому мещанину, который проживал на По­доле, на Гнилой улице. Он тоже не знал, женатый он человек или вдовец. Его жену увели в полон крымчаки во время одного из набегов. Моя мать взяла на себя заботы о его хозяйстве. Дядя, у которого не было детей, по­любил меня как родного сына.

Недалеко, под горой Уздыхальницей, простирались болота, заросшие камышом, сама Гнилая улица во время половодья заливалась водой, и ее жители часто болели лихорадкой. И больше всех страдал от нездоровой местности я. Помню, бывало, уже пришло жаркое лето, а у меня — лихо­радка. Сижу себе на деревянном крылечке, все окружающие люди исходят потом, а мне морозно, колотит дрожь.

По ночам меня душили кошмары, и я просыпался с громким криком. Тотчас мать торопливо зажигала лучину и склонялась над колыбелью. Хотя я был еще маленьким, но ее страдающее лицо, освещенное слабым, мерцающим светом, запомнилось мне навсегда. Вот и сейчас, когда пишу эти строки, прожив уже целую жизнь, не могу сдержать слез, вспоминая материнскую ко мне привязанность.

Стал выздоравливать только после того, как мать сводила меня к из­вестной всему Киеву бабке-целительнице. Многолетняя и честная жен­щина вытопила воск, вылила его в холодную воду, и там образовались причудливые фигурки. Затем шепотом стала заговаривать болезнь:

Буду тебя молитвами заклинать,

Буду тебя от христианской веры изгонять Туда, где собаки не лают,

Где петухи не кричат,

Где христианского голоса не слышно!

Я весь покрылся испариной. Жутко было вообразить себе место, ли­шенное привычных звуков жизни на Подоле: внезапного лая собак в ноч­ной тишине, пронзительного крика петухов на заре, дневного гомона лю­дей на рынке.

В конце бабка побрызгала три раза на меня святой водой и повесила мне на шею бумажку, на которой написана была три раза молитва Бого­родице. Она посоветовала матери поить дитя отваром полыни.

Богородица опять мне помогла. Я квартами пил полынную горечь, ко­торую мать напаривала в горшке, и мало-помалу лихорадка оставила меня в покое. Прошли и ночные кошмары. Но окончательно я исцелился бла­годаря моему учителю — иноку Михайловского златоверхого монастыря дьяку Василию.

Мать решила отдать меня в учение к нему, когда мне пошел двена­дцатый год. На Подоле недалеко от нас имелись три церкви. Рядом на Гнилой улице находилась деревянная армянская церковь Рождества Пре­святой Богородицы. У дяди сложились хорошие отношения с армянскими купцами. Его лавка на рынке соседствовала с лавкой армянина Гарабита Киркоровича. Дядя ездил в казачьи уходы на Ворскле, Удае и привозил оттуда мед, воск, сушеную рыбу. Туда он отвозил красный товар, который получал от Гарабита Киркоровича. У армянских купцов существовали на­лаженные связи со своими соплеменниками в соседних монархиях и с Кафой, и они могли достать любой товар. Общались они между собой на агарянском языке, привезенном ими из Крыма. От их детей я научился объясняться по-агарянски.

Православные церкви — деревянная на Гнилой улице, Николы Доб­рого, и древняя каменная Успенская церковь посреди Подола — были бедными и не имели таких дьяков, которые могли бы дать образование, приличествующее духовному лицу. Дядя узнал, что в золотоверхом Ми­хайловском монастыре стал служить дьяком инок Василий, которого он в молодости знал как казака Сокирявого. Когда-то вместе они добыва­ли «казацкий хлеб», совершая походы в Крым и на побережье Черного моря.

И в один из прекрасных осенних дней дядя повел меня по крутому подъему мимо замка на горе, через старый город по большой дороге, ведущей в Печерский монастырь. Я впервые оказался на горах, на кото­рых располагался старый город, и восхищался открывающимися оттуда видами. Дядя не торопил меня и дал возможность вволю налюбоваться величавым течением синего от яркого солнечного света Днепра и заво­раживающими взгляд красками леса Крещатика[4].

Михайловский монастырь окружал высокий деревянный паркан[5]. Дьяка мы нашли в келье рядом с церковью Михаила. Через широко от­крытую дверь кельи мы увидели, что Василий сидел на высоком деревян­ном стуле у окна. Перед ним на столе, покрытом скатертью, лежала боль­шая раскрытая книга в зеленом переплете. Оказалось, что это псалтырь, по которому он меня потом учил.

Увидев нас, Василий стремительно встал и кинулся обнимать дядю. Они троекратно поцеловались, похлопали друг друга по спине, шумно выражая свою радость.

—    Не ожидал к себе гостя такого благодарного, — говорил Василий.

—   Я по повелению господина моего племянника Андрия, — шутил дя­дя. — Пора ему за учение приниматься. Покорно прошу, чтобы ваша вельможность держала его под своим ласковым и веселым оком.

Василий повернулся ко мне, и тут я увидел, что у него как-то странно сидит голова на широких плечах. Она была наклонена вперед, к груди, и не отклонялась назад.



[1] Калга (тат.) — наследник хана в Крыму, Мухаммед-Герай — сын хана Девлет-Гирея, правившего Крымским ханством с 1551-го по 1577-й год.

[2] Агаряне (1 Пар. 5, 10, Пс. 82, 7, Вар. 3, 23) — потомки Измаила, сына Агари, измаильтяне, или арабы. Во время занятия евреями Земли обетованной они жили в восточной стороне Палестины, между Галаадом и Евфратом. Из Священного Писания видно, что они иногда вступали в союз с моавитянами против израиль­тян, но большей частью сражались безуспешно.

[3] Вишневецкий Дмитрий Иванович (?-1563) — в 50-х годах XVI века черкас­ский и каневский староста; для обороны от набегов турок и крымских татар по­велел построить замок на острове Малая Хортица. По мнению ряда ученых, по­служил прототипом героя украинской думы о Байде.

Янычарка — мушкет, бывший на вооружении у янычар.

[4] Лес Крещатик — лес, озелененная территория.

[5] Паркан — забор, плетень, изгородь (укр.).

Паниматка (юж.) (пань-матка, пани-матка, пай-матка) — матушка.