Каталог статей.


Человек, который не хотел вставать с постели.

 

ЖЕНА всегда вставала первой. Стоило будильнику зазвонить, как она откидывала одеяло, спускала ноги на пол и влезала в рукава халата. Ее самодис­циплина внушала ему чувство вины и восхищения.

— Вставай, — сказала она. — Мне надоело, что ты никогда не садишься завтракать вовремя. — Только продукты перево­дишь. 100100 1;3--60 wm

 

Он не ответил, притворившись спящим. Едва она вышла из комнаты, он погрузился во впадину, которая образовалась в матрасе от ее тела, и с наслаждением потянулся. Перека­титься на чужую, зато теплую половину постели и замереть — более счастливого мгновения не бывало у него за весь день. Однако в следующую минуту счастье развеялось от сознания того, что в самом скором времени все равно придется вста­вать и не ложиться до самой ночи.

Он открыл один глаз. Было еще темно, но комната осве­щалась тусклым голубым светом от уличных фонарей. Он вы­дохнул воздух проверить, тепло ли в комнате, — изо рта шел пар. За откинутой занавеской на внутренней стороне окна виден был нарост льда. В течение дня лед растает, и от воды краска на окне начнет слезать. Вода просочится под оконную раму и снова замерзнет, дерево от влаги потрескается, и ок­но будет открываться с трудом.

Он вновь зажмурился, чтобы не видеть, как у него на глазах приходит в негодность его дом. Он, впрочем, и без того знал, что дом дышит на ладан. Взять хотя бы комнату, где он сейчас лежит. От розетки к двери тянется длинная, зубчатая, похо­жая на кривую ухмылку трещина в потолке. Прореха в линоле­уме возле комода. Куда-то делась задвижка, и дверцы буфета не закрываются. Обои свисают клочьями в том месте, где они от­стали от влаги, и сейчас, когда открывается и закрывается дверь, шевелятся, будто издают тихий, едва заметный вздох... Все это было ему хорошо известно, однако сейчас, когда он, пригревшись под одеялом, лежал с закрытыми глазами, вся эта бесхозяйственность меньше действовала ему на нервы, ка­залось, она не имеет к нему никакого отношения.

Лишившись защиты теплой постели, он испытает двой­ное бремя. От неудовлетворенности тем, что его окружает, и от отчаяния, что не в состоянии существенно изменить си­туацию к лучшему. И, конечно же, в столь печальном состоя­нии была отнюдь не только спальня. Когда он ходил по дому, свидетельства непорядка и небрежения встречались ему на каждом шагу: текущий кран в ванной, сломанные перила на лестнице, треснувшее стекло в окне в холле, потертая запла­та на ковре в столовой, которая с каждым днем становилась чуть больше. К тому же за пределами постели пробирает хо­лод, ужасный холод, по дому гуляют ледяные сквозняки, они проникают сквозь замочные скважины, от них дребезжит почтовый ящик, шевелятся занавески.

Зато здесь, в постели, так тепло и уютно. Даже в самом рос­кошно обставленном особняке с газовой плитой, центральным отоплением и двойными рамами он не чувствовал бы себя так уютно, в такой безопасности, как в эту минуту.

Жена гремела кочергой в камине в столовой, и глухие, ме­таллические звуки разносились по водопроводным трубам по всему дому. Эти звуки означали, что завтрак накрыт. Из комнаты напротив шумно выбежали на площадку и затопали по ступенькам двое его детей, Пол и Маргарет; со свойствен­ной молодым людям невосприимчивостью к неудобствам, хо­лоду и раннему времени они безумствовали уже давно.

Сломанные перила угрожающе скрипнули; дверь в столовую рас­крылась и захлопнулась. Из кухни послышался отдаленный перезвон ножей и вилок. Он натянул одеяло, завернулся в не­го с головой, из-под одеяла выглядывали теперь только рот и нос — иначе бы он задохнулся. Слышать все эти звуки, грубые звуки грубого мира, ему не хотелось.

Если он сейчас встанет, то сначала ему предстоит утоми­тельная обязанность себя вымыть, побрить, облачить в кос­тюм и насытить свою утробу. После чего его ждет перспекти­ва еще более безотрадная. Брести до автобусной остановки мимо домов, которые ничем не отличаются от его собствен­ного. Долго стоять в очереди на автобус. Тащиться по загазо­ванным улицам. И восемь часов сидеть без всякого толку в тесном, убогом офисе, где, как и у него дома, все было каким-то поблекшим, жалким, исцарапанным, пыльным, вышед­шим из строя. Обстановка, которая, как и дома, внушала ему со всей ясностью и непреклонностью: сколько ни старайся — лучше не будет. И если в ближайшее время все рухнет окон­чательно, считай, что тебе повезло.

Чтобы немного взбодриться и заставить себя встать, он сообразил, что по сравнению со многими другими ему еще повезло. Ведь он не болен, не умирает, ни в чем не нуждает­ся, не испытывает душевных страданий. Однако от возник­шего в его воображении зрелища человеческих невзгод его беспомощность и апатия только увеличились. Способность других нести бремя страданий с радостной отрешенностью, оптимизма ему не прибавила. Как мог он надеяться на то, чтобы последовать их примеру, если его теперешняя жизнь столь безотрадна? Стоит ли утешаться тем, что его нынеш­нее жалкое существование — это еще не та зловещая про­пасть, куда он может провалиться в любой момент? А объяс­няется все очень просто: он разлюбил жизнь. В моей жизни не осталось ничего, что бы доставляло мне радость, раздумы­вал он. За исключением возможности не вставать с постели. Но ведь и эта радость скоротечна: в конце концов, встать мне все равно придется. Так почему же я тогда не встаю? Ты же должен встать. У тебя есть работа. У тебя семья, которую нужно кормить. Твоя жена ведь встала. И дети тоже встали. Они исполнили свой долг. Теперь предстоит исполнить долг тебе. Да, но им это ничего не стоит. Они по-прежнему любят жизнь. А я — нет. Я больше ее не люблю. Я люблю только од­но: лежать в постели.

“Джордж”, — донесся до него через толстое пуховое одея­ло голос жены. Она звала его ровным голосом, без эмоций и модуляций, не рассчитывая на ответ. Он и не ответил; перевернулся на другой бок и вытянулся. Коснулся большим паль­цем ноги ледяной грелки у изножья постели и ногу отдернул. Согнув подобно эмбриону, ноги в коленях, он нырнул под одеяло с головой. Под одеялом было тепло и темно — как в те­плой, темной пещере. Он полной грудью вдохнул теплый, спертый воздух и, когда дышать стало трудно, проделал в одеяле небольшие отверстия — так, чтобы свежий воздух под одеяло проникал, а свет — нет.

Откуда-то издалека опять послышался голос жены: “Джордж”. На этот раз голос звучал резче, повелительнее. Это означало, что жена и дети уже покончили с корнфлексом и вот-вот возьмутся за бекон. Нужно было решать — продол­жать нежиться в постели или же усилием воли заставить себя встать. В ожидании третьего окрика он еще теснее приник к матрасу, сильнее вжался в подушку.

“Джордж!” Это означало, что позавтракать он уже не успе­ет — хорошо еще, если удастся, прежде чем бежать на авто­бус, залпом осушить чашку остывшего чая.

Он затаил дыхание. Потом, не сразу, глубоко вздохнул и, расправив конечности, лег поудобнее. Решение было приня­то. Он не встанет. Главноеж не думать о последствиях. Со­средоточиться на том, что он лежит в постели. И получает от этого удовольствие. Наслаждается теплом и комфортом. Он — свободный человек. И этой свободой воспользуется. Останется лежать в постели.

Он, как видно, ненадолго задремал и проснулся оттого, что в комнате находилась жена.

—  Четверть девятого. Твой завтрак придется выбросить... Джордж, встаешь ты или нет?

Он почувствовал в ее голосе страх. Внезапно одеяло съеха­ло у него с лица. Он снова натянул его на голову, боясь, что не найдет проделанных с таким трудом отверстий для воздуха.

—Ты что, болен, Джордж?

Его подмывало сказать: да, болен. Тогда жена выйдет на цыпочках из комнаты и скажет детям, чтобы не шумели — отец болен. А потом разожжет камин в спальне и принесет ему на подносе вкусный завтрак. Нет, поступить таким обра­зом было бы с его стороны малодушием, к тому же, пойдя на обман, он выиграет от силы один день, после чего ненавист­ная жизнь вновь войдет в свою колею. Нет, у него планы да­леко идущие.

— Нет, я не болен, — проговорил он из-под одеяла.

— Тогда вставай, а то на работу опоздаешь. Он ничего не ответил, и жена вышла из комнаты. Он слы­шал, как оглушительно хлопнула дверь ванной и как жена срывающимся от раздражения голосом зовет детей умывать­ся. Из уборной раздался шум спускаемой воды, жалобно взвы­ли и загудели трубы, дети громко смеялись и кричали. С ули­цы застучали по тротуару поспешные шаги, нехотя, через силу заурчала машина — ей, видно, тоже не хотелось заво­диться ранним промозглым утром. Но вот мотор взревел, и машина отъехала. А он тихо лежал под одеялом; лежал и раз­мышлял. Со временем ему удастся устранить все эти звуки из своего сознания. Он вступил на путь великого таинства.

* * *

Первый день выдался самым трудным. Жена сочла, что он попросту ленится и отлынивает от своих обязательств, и ре­шила, что, пока он не встанет, кормить его не будет. Однако наложенный на него пост расстроил его не слишком, и он весь день пролежал в постели, несколько раз незаметно отлу­чаясь в уборную. Когда жена вечером ложилась спать, она не скрывала своего возмущения. Была недовольна, что не суме­ла как следует постелить постель, держалась с ним холодно, на его ласки не отвечала и пристроилась на самом краю мат­раса, подальше от него. Вместе с тем она не понимала, что происходит, и чувствовала себя виноватой, ведь муж целый день ничего не ел. В ее голосе звучали просительные нотки: она надеялась, что утром он валять дурака перестанет.

Следующий день оказался гораздо легче. Когда будильник перестал звонить, он тут же снова уснул, не испытывая ни чувства вины, ни тревоги. Какое блаженство! Перевернуться на другой бок и опять погрузиться в сон, зная, что вставать не придется. Спустя какое-то время жена принесла ему на подносе завтрак и, не сказав ни слова, поставила поднос на пол возле кровати. Пока он ел, на него во все глаза смотрели стоявшие в дверях дети. Он им обнадеживающе улыбнулся.

Во второй половине дня пришел вызванный женой док­тор.

—   Ну-с, мистер Баркер, на что жалуемся? — спросил он с беззаботным видом входя в комнату.

—    Жалоб нет, доктор, — мягко ответил он.

Доктор бегло его осмотрел и сделал заключение:

—   Не вижу причин дольше оставаться в постели, мистер Баркер.

—    Да, вы правы, но вставать мне не хочется.

На следующий день пришел священник. Священник угова­ривал его задуматься о своих обязательствах перед женой и детьми. У каждого человека, говорил он, бывают моменты в жизни, когда опускаются руки, когда искушению отступить,

 

махнуть на себя рукой нет сил противостоять... Но истинно хри­стианский дух не таков. “Не говори, что борьба впустую...”[1] [2]

—    А как же монахи-затворники? — спросил он. — Отшель­ники? Столпники?

Нет-нет, от этих религиозных подвижников когда-то, мо­жет, и был толк, но современной духовности они не близки. К тому же он ведь не станет отрицать, что в подобного рода уходе от мира нет ничего аскетичного и смиренного.

—    Жизнь, знаете ли, не простая штука, — сказал он свя­щеннику.

И оказался прав: через неделю у него появились пролеж­ни, а еще через две он не мог без посторонней помощи дой­ти до ванной. По прошествии месяца он уже не вставал с по­стели, и ему наняли сиделку. Откуда берутся деньги на сиделку, на содержание дома и на каждодневные нужды, он плохо себе представлял, однако, если ни во что не вникать, проблемы решаются сами собой.

Жена больше не возмущалась. Более того, ему стало казать­ся, что теперь она уважает его больше, чем раньше. Ведь он ста­новился местной и даже общенациональной знаменитостью. В один прекрасный день к нему в спальню вкатили телевизион­ную камеру, и он, откинувшись на подушки и держа жену за ру­ку, поведал миллионам телезрителей, что с ним произошло. Рассказал, как однажды утром он вдруг осознал, что разлюбил жизнь и испытывает радость, только лежа в постели. А раз так, сделал он вывод, почему бы не лежать в постели весь отпущен­ный ему срок? Долго он, конечно, не протянет, зато жизнью бу­дет наслаждаться до последней минуты.

После телевизионной передачи тонкая струйка писем, лившаяся в его почтовый ящик, превратилась в бурный, не­укротимый поток. Видеть он стал хуже, и письма читали ему вслух приходившие его навестить социальные работники.

Авторы писем уговаривали его дать жизни шанс, вклады­вали в конверт деньги или же предлагали выгодную работу7. От этих предложений он вежливо отказывался, деньги же клал в банк на имя жены. (Часть денег она потратила на ре­монт дома; ему нравилось смотреть, как маляры забираются на лестницу; когда они белили потолок, он закрывал голову газетой.) Среди авторов писем были и такие, кто выражал ему поддержку, хвалил за стойкость — этих писем набралось совсем немного, но им он радовался больше всего. “Успеха тебе, дружище, — говорилось в одном из них. — И я бы сделал то же самое, если б хватило духу!” В другом письме, напеча­танном на фирменном бланке известного университета, зна­чилось: “Я полностью разделяю Ваш взгляд на непереносимый характер современной жизни, а также на неотъемлемое  право человека из этой жизни устраниться. Вы — экзистенци­альный святой”. Хотя не все слова в этом письме были ему по­нятны, оно его очень порадовало. Никогда еще не чувство­вал он себя таким счастливым и состоявшимся.

И теперь, больше, чем когда-либо раньше, он подумывал о том, как, в сущности, славно было бы умереть. Хотя тело его бы­ло вымыто, накормлено и ни в чем не испытывало нужды, он чувствовал, как жизнь медленно из него уходит. Он играл в бес­смертие. Казалось, он решил не только проблему жизни, но так­же и проблему смерти. Бывали минуты, когда потолок у него над головой преображался в холст с изображением какого-то видения, из тех, какими старые мастера расписывали своды ча­совен. Тогда ему мнилось, будто на него взирают с облачных эм­пиреев ангелы и святые; взирают и манят к себе. Его тело сдела­лось вдруг каким-то невесомым, казалось, если б не одеяло, он взмыл бы в небеса. Вознесение! Или даже вознесение к высшим пределам! Он шарил по простыне и одеялу, но члены его что-то совсем ослабели. И тут, сделав над собой невероятное усилие, он откинул одеяло и швырнул его на пол.

Он подождал с минуту, но ничего не произошло. Ему стало холодно. Он попробовал было поднять одеяло с пола, но у него ничего не получилось: последние силы ушли на то, чтобы его сбросить. Он дрожал от холода. За окнами смеркалось. “Сест­ра!” — слабым голосом позвал он, но ответа не последовало. То­гда он позвал жену: “Маргарет!” Но в доме по-прежнему было тихо. И холодно: изо рта у него шел пар. Он поднял глаза на по­толок. Но на нем никаких святых и ангелов больше не было; вместо них по штукатурке от розетки до двери протянулась по­хожая на кривую ухмылку трещина. И тут он вдруг понял, какая вечность ему уготована. “Маргарет! Сестра! — хрипло закричал он. — Я хочу встать! Помогите мне встать!”