Каталог статей.


Ада.

Ада поправила алмазную шпильку в своих роскошных, густых каштановых волосах и шагнула на самую середину зала, туда, куда были устремлены взоры всех присутствовавших на балу. Тот же путь, но навстречу ей про­делал и молодой, можно даже сказать, еще юный Андрей Салникс, дворя­нин русско-литовских кровей, отличающийся изящной фигурой и столь же тонкими манерами. Она протянула ему правую руку, он бережно взял ее за пальцы, и они начали редкое по красоте и размаху танцевальное действо, увлекая всех в сказочный полет.   100100 1;3;16--60 wm

Это был танец-загадка — игра­ли Шопена, его фантазию-экспромт, под которую, как правило, не танцу­ют, но они, презрев эти каноны, специально попросили оркестрантов играть именно ее, чтобы показать танец-раздумье, танец-философию, танец-метание, томление души... Ада и Андрей не думали, что к ним при­соединятся. Они играли эту сцену, потому что того давно просила и тре­бовала душа, которой надоело томиться в раз и навсегда определенных, привычных рамках. Душа вырывалась на свободу. И, как ни странно, на паркет вышло еще несколько пар. Они тоже отвергли всяческие танце­вальные традиции и двигались в такт своему сердцу. Это было прекрас­ное зрелище. Зал замер, все смотрели на танцующую пару. Ада раскрас­нелась, ей стало жарко. Особенно ногам, которые горели так, что ей каза­лось — их лижет пламя.

— Эй ты, дворняжка, двигайся, а то сгоришь! Убирай копыта!

Ада дернулась всем телом и открыла глаза. Большая коробка, которую она приспособила для ночлега, отсырела, одежда тоже стала влажной, зато ногам было горячо — это друзья по несчастью развели костер, чтобы не сдохнуть от холода. И кто же это посмел с ней так грубо разговари­вать? А... Тот, новенький, которого они подобрали, избитого, возле стан­ции. Избитого, но трезвого. Потому и подобрали. Он еще не понял, как они живут и кем являются друг для друга. А теперь подтрунивает над тем, что она не может так вот, с ходу, отдернуть свои ноги от надвигающегося огня — сначала ей нужно собрать себя, раскачаться, выбрать такое по­ложение, найти такие точки, чтобы не ныло тело, и — повернуться, сесть, а то и встать, чтобы уйти подальше от этих бомжей, с которыми она делила, как выразился в своей басне мудрый Крылов, и стол, и дом, но которых ей иногда просто не хотелось видеть. Она называла их «божиками» — так научил ее Илья, старый бомж, которого совсем недавно убили за сто долларов. Он нашел их в водосточной трубе и отдал друго­му такому же бедолаге, Гаркуше, который был Георгием, имел паспорт и без проблем мог обратиться в обменный пункт. Но по пути в это заведе­ние деньги у Гаркуши отняли, и когда Илья дознался, кто, и пошел вос­станавливать справедливость, то назад уже не вернулся. Они похоронили его сообща, и Ада первая бросила землю в его могилу. И сейчас она часто слышит его голос: «Мы — божьи люди, Аденька... Божики... А то приду­мали — бомж! Как гирей по голове!»

Ада, наконец, сумела сесть и отодвинуться от костра. Она не обиделась на «дворняжку» — это прозвище, которое время от времени употребляли все «божики», намекало на ее дворянское звание, о котором она обмолви­лась всего как-то раз, случайно. Она вообще ни на что не обижалась — здесь не было места этому чувству. Потому что все силы и мысли занима­ло одно — как выжить. Как не сгнить в подвале, не быть съеденной крыса­ми либо другими «божиками», не замерзнуть, не заболеть, не умереть от голода. И еще — как сохранить человеческое достоинство. Их «комму­не», так они, с десяток человек, себя называли, это более или менее уда­валось. Они устроились недалеко от деревни, где к ним относились до­вольно терпимо, и весной даже помогали селянам вскапывать огороды, сажать картошку, а осенью — убирать урожай. Деревенским нравилось, что они не воровали, но охотно принимали подаяние и плату за труд в виде овощей и фруктов — яблок, груш. Жили в землянке, которую строили под руководством Ильи — он в свое время воевал, партизанил и знал толк в таких сооружениях. Доски брали с фермы, которая разрушалась ввиду отсутствия скота. Сегодня решили провести в землянке дезинфекцию, чтобы не завелись вши, и потому спали на улице. Голодными не были, все они просили подаяние — кто в электричках, кто на станциях, а кто и в са­мой Москве, которую Ада любила и ненавидела одновременно. Любила за красоту и стать, за дух предков и неколебимость, а ненавидела за рав­нодушие к простому человеку. За то, что в столице расплодилось слиш­ком много наглых рож.

Ада прислонилась спиной к дереву и, повернув голову, посмотрела на него — сосна... Ей по гороскопу полагалось прикладываться к липе, но со­сну она тоже считала своим деревом, которое и согреет, и подлечит. Да... Надвигается осень, потом — зима... Она уже выдержала здесь одну зиму. Второй может и не пережить. Надо, надо что-то делать. Коренным обра­зом менять свою жизнь. Она была единственной в коммуне, а, может, и вообще среди всех бомжей этой местности, кто пришел к сей вольной и страшной жизни не из кабака, не из притона или тюрьмы и не от безвы­ходности, а. из гордости. Да, да, из гордости. Начать с того, что она ни­когда не пила. И не курила. Ее история была проста до неприличия — ма­ма вышла замуж. Ада им откровенно мешала, и они этого не скрывали. Тогда она заявила, что едет в Москву учиться. Мать с отчимом вздохнули с облегчением. Забрав из дома лишь самое необходимое, что уместилось в одной небольшой сумке, она ушла, даже не сказав «до свидания». Она и правда приехала в Москву, чтобы поступить в университет, на историче­ский факультет, но не прошла по конкурсу — недобрала даже не балл, а какие-то его десятые доли. Однако преподаватели ее заметили и пред­ложили пока учиться платно, а потом, когда освободится место на бес­платном факультете, перейти туда. Но у Ады не оказалось нужной суммы, а обращаться к матери она не захотела. Попыталась остаться в Москве, но найти работу без прописки оказалось нереально. А за прописку, даже и подмосковную, надо заплатить. Мотаясь по столице в поисках хоть какого-то заработка, она познакомилась с такой же бедолагой Лизой, ко­торая предложила ей обосноваться в одной из деревень, где давно пусто­вал вполне еще годный для жилья дом. Ада согласилась, и они поехали в область, граничащую с московской. Дом действительно был еще неплох, но последние хозяева в нем совсем не нуждались, они получили его в на­следство и использовали странным образом — целую зиму держали в нем корову. Как они завели ее в комнату, для девушек оставалось загадкой. И хотя ни коровы, ни хозяев давно уже в этой деревне не было, следы пре­бывания буренки девушки ликвидировали целую неделю с помощью обыч­ных ведер. После месяца напряженного труда в доме стало чисто и даже уютно. Ада с Лизой вскопали и огород — под зиму, так как думали обосно­ваться здесь надолго. Деревенские, а жило тут всего пять семей, смотрели на их затеи с той степенью равнодушия, которая стала присуща нам всем в последнее время — делают что-то девки, ну, и пусть делают, лишь бы никому не мешали и не вредничали. А они еще и помогали на ферме, за что доярки давали им молоко, а иногда и сметану. Хлеб и кое-какие овощи по­купали, тратя на это еще московские деньги. Но они таяли, и надо было думать, как жить дальше. Ада предлагала переодеваться до неузнаваемо­сти и ездить в город просить милостыню, Лиза молчала, и непонятно было, собирается она на этот подвиг или нет. Тогда Ада рискнула, оделась ста­рушкой, бросила в сумку и нормальную юбку с кофтой, чтобы вернуться переодетой, не забыла и документы — скитания научили ее никогда с ними не расставаться, и отправилась в Москву, дабы запастись деньгами навер­няка. Ей повезло, назад она возвращалась сияющая — купюр удалось со­рвать с прохожих немало.

Сойдя с электрички на своей станции, Ада не пошла пешком в деревню, а села в автобус, чтобы, проехав всего две остановки, выйти у фермы, а от нее до дома — две минуты ходьбы. Это ее и спасло. Подъезжая к ферме, она увидела их с Лизой дом, возле которого стоял милицейский «уазик», и двоих милиционеров, выводящих ее подругу... Уже приготовившись выйти, она снова уселась на свое место и проехала мимо. Что ж, она по­дозревала, что Лиза числилась в розыске. Все. Путь в дом был ей за­крыт. Автобус, сделав крюк, вернулся на станцию, Ада села в первую же попавшуюся электричку и поехала куда глаза глядят. Там-то ее и угля­дел Илья — божий старец, который считал своим долгом всем и во всем помогать. Прежде всего, он стал уговаривать Аду вернуться домой к мате­ри, а когда понял, что она этого не сделает, позвал с собой — в те дни работы по сооружению землянки шли полным ходом. Пока же все жили в полуразрушенной школе, которая находилась между деревнями, на от­шибе. Время от времени там появлялся местный участковый лет пятидеся­ти и возглашал:

—       Граждане бомжующие! Смотрите у меня! Чтоб — ни-ни! На добро — добром! Иначе — все у меня мигом отсюда! Просекли?

—       Мы тебя, мил человек, не подведем, — отвечал за всех Илья. — У нас тут коммуна непьющая. Вот, дворянка даже есть самая настоящая. — И указывал рукой на Аду.

—       Знаем, знаем. Вам бы — в Дворянское собрание. — смеялся участковый.

—      Да я. как-то так. — скромно мямлила она, не зная, что же конкрет­но сказать.

Милиционер уходил, довольный шуткой, а она и правда не знала, по­чему ей нельзя обратиться в Дворянское собрание или в какую-то другую организацию, занимающуюся родословными. А все ее мать, не понимаю­щая, к какому роду принадлежит, не умеющая ценить своих корней. А вот она, Ада, смогла бы. Недаром ей постоянно снится один и тот же сон... Она и Андрей на балу. Андреем, кстати, звали ее деда. Так что она дво­рянка и по линии бабушки Аделаиды, и по линии деда. Только вот мать родила ее, Аду, неизвестно от кого. Родила уже в сорок лет. Это, видимо, было у них наследственное — ее саму бабушка родила в таком же возрас­те. Ада долгое время пыталась выяснить, кто же ее отец, но Софья Ан­дреевна ни разу не обмолвилась об этом даже намеком. И вот теперь, когда ей уже давно за шестьдесят, привела в дом мужчину моложе себя и заявила, что полюбила впервые в жизни. Бред какой-то. А ее отца она, выходит, не любила? Станислава? Ада, наверное, и не знала бы даже его имени, но в документах ее значилось отчество — Станиславовна. И где сейчас, интересно, этот Станислав, который двадцать шесть лет на­зад родил ее и скрылся в неизвестном направлении? А, может, не скрыл­ся? Может, мать сама не захотела поддерживать с ним никаких отноше­ний? Ни с кем из «божиков» Ада не была откровенна, кроме Ильи. Он знал обо всех ее сомнениях, переживаниях и удивлялся, почему она не узнала об отце через родственников, соседей, через тех, кто хорошо знаком с ее матерью. И она ругала себя за то, что, когда жила дома и могла добыть нужную информацию, то не делала этого, потому что относилась к своему происхождению довольно равнодушно. Ее не научили гордиться предка­ми, потому и об отце не рассказали. Она стала учиться этому сама. В душе. Правда, иногда к ней закрадывалась одна мысль. Нехорошая, маленькая такая мыслишка, что вся ее высокая родословная — это блеф, пустой звук, придуманный матерью, чтобы хоть как-то выделяться в обществе, среди соседей и сослуживцев. Советская власть, мол, уничтожила все докумен­ты и прочее. А на самом деле ничего такого и не было. А что, с ее мамашей такое возможно. Но как же тогда быть со снами, в которых она так изящно и вдохновенно танцует на балу? Сны ее еще никогда не обманывали.

Ада взяла баранку, протянутую ей Гаркушей, и начала ее грызть. Нет, надо было идти ночевать в школу, а не оставаться на ночь в этой сыро­сти. Но вечером как-то так засиделись, заговорились, да и остались здесь, а идти в школу одна она не решилась. К тому же ночевать в оди­ночестве там страшновато. Ада вновь ушла в себя, слыша, словно наяву, голос Ильи:

— Ты, девка, узнавай про себя все, узнавай. Ежели и впрямь корни какие есть с титулами, дак ищи родню-то свою по миру! Родня — она ведь иногда помирает в одиночестве и не знает, кому домишко-то свой оставить. Али дворец. А ежели «пустышка» это все, так думай, как жить будешь. Не век

же в землянке-то прятаться. Учиться тебе надо... В люди выходить... За­муж идти. Да хорошо бы за богатого.

—      Да где же его найти-то, дедушка? У меня ведь вообще еще никого не было.

—       Ну-ну. А где найти. Знаешь, всякое ведь бывает. Вот, скажем, едешь ты в электричке, а за твоей спиной люди шепчутся. Ну, ты неволь­но прислушиваешься. И узнаешь, к примеру, что у парня, который где- нибудь неподалеку сидит, дед, владелец заводов и. как это там. паро­ходов, при смерти, да не где-нибудь, а в Канаде, а внука найти не могут, потому что он отказался от имени своего и живет по чужим документам...

—      А чужое имя-то взял почему? Преступник, что ли?

—      Дак уж просто так-то ведь не будет скрываться. Что-то есть.

—      И что, этот парень не знает про деда в Канаде?

—      Стало быть, не знает.

—      А кто шепчется-то про это — тот не может ему сказать, что ли?

—      Вопросов много задаешь. Если бы я их в электричке задавал, то до своей станции бы не доехал. Не знаю я ничего.

—      Интересно. А парня этого не покажете?

—      Парня? Может, и покажу. Да ты его сама обнаружишь. Всегда в рабочем, а шарфик белый, шелковый. С первой нашей электричкой в Москву ездит.

Они тогда не договорили — кто-то им помешал, а потом Илью убили. И Ада часто думала о том, что старик чувствовал смерть и не захотел уно­сить в иной мир свое открытие, передал тайну ей. Если, конечно, все это не пустой звук. И когда она думала о том, что надо немедленно менять свою жизнь, хватит бомжевать, она уже сыта этой свободой, то всегда вспоминала этот разговор. Надо, надо поискать того парня. На всякий случай. И надо поговорить с матерью, и с ее сестрой, которая живет в Сибири. Поехать к ней, что ли? Надо сделать так многое, а у нее неладно со здоровьем, она плохо выглядит, ее одежда давно пришла в негодность. Не покажется же она в таком виде матери и тетке. Надо заработать, надо купить одежду, надо привести себя в порядок. Надо, наконец, от всех этих дум, планов, мечтаний перейти к делу!

Ада медленно встала, отряхнула хвоинки, приставшие к шерстяным спортивным брюкам, сделала несколько упражнений, чтобы разогнуться, и заявила, что, пожалуй, поедет сегодня в Москву с первой же электрич­кой — если успеет, конечно, потому что нигде ей не заработать столько, сколько в столице.

—      Да сиди, отдыхай, есть пока чего жрать-то, — заметил рыжий мужик с густыми волосами и двумя кличками — Чуб и Хохол.

—      Нет, поеду. Сон хороший приснился — надо ехать... И вообще, на­доело в спортивном костюме ходить, чувствую себя как в робе. Куплю платье. Или длинную юбку и джемпер.

—      Предлагал же тебе — давай слетаю в деревню, где ты с той девахой жила. Ну, которую менты замели. Притаранил бы давно твою одежду. Так все — нет, нет! Слетать? — спросил Гаркуша.

—      Спасибо, Гаркуша. Не надо никуда летать. Там даже если что и уце­лело, так цыгане давно растащили.

—      Ладно. Только я провожу тебя до станции. А то слухи пошли — хо­дить через лес страшно стало. Шалят.

Ада согласилась — пусть провожает. Хотя и он, и она прекрасно знали, что у нее есть защита — Г аркуша был мастер на все руки и давно соорудил ей ССУ — самодельное стреляющее устройство. На шее у нее красуется длинный вязаный шарф, часть которого и приспособлена под тайник. Ну, у кого, скажите на милость, может вызвать подозрение девушка в спор­тивном костюме и спортивной же куртке с намотанным на шею шарфом, конец которого она держит в руке — тот самый, где в толстых шерстяных переплетениях покоится боевой пистолет?

Г аркуша довел Аду до станции без приключений. На платформе уже был народ, и она тут же уговорила его вернуться — сейчас каждый день на счету, в землянке еще много чего не сделано, надо успеть оборудовать все еще до холодов, чтобы зима не казалась лютым зверем. Он послушался.

Электричка подкатила как-то незаметно, и Ада уже шагнула, было, в вагон, как вдруг оттуда вылетел молодой человек в старых потертых джинсах черного цвета и в черной же потрепанной куртке, но с белым шелковым шарфом, один конец которого несколько раз обхватывал шею, а другой свисал чуть ли не до колен. Парень был светловолосый, с прон­зительными серыми глазами, которые Ада про себя назвала стреляющи­ми. Это, несомненно, был тот, про которого рассказывал Илья. Но почему он выскочил на их станции, чуть не сбив Аду? И теперь вот извиняется, загораживая ей путь в вагон. Да что же это такое? Она-то ломает себе голову, как ей лучше одеться, причесаться, чтобы с ним познакомиться, а он сам налетает как ураган и берет ее в оборот!

Электричка отошла, оставив на платформе лишь их двоих. Что ж, те­перь она ясно видела — он был именно таким, как тот, во сне. Она уве­рена, что и зовут его так же — Андрей.

—      Андрей, — представился он.

Ада вздрогнула. Вообще-то это было слишком. Сны — снами, но не до такой же степени.

—      Ада, — сказала она.

—      Какое редкое имя! И красивое! А полное — Аделаида, да?

—      Нет. Ада — это и есть мое полное имя. Просто Ада. И почему вы не дали мне войти в вагон? Теперь надо ждать полчаса. А если отменят сле­дующую электричку — и того дольше.

—      Ничего. Я составлю вам компанию.

—      Но — почему?

Он замялся, словно не решаясь быть откровенным, но когда пауза уже стала затягиваться, вдруг сказал:

—      Вы не поверите... Я увидел вас из окна и бросился к вам... А до это­го я встретил вас однажды в Москве. Вы меня поразили. Мне захоте­лось с вами познакомиться.

—      А почему вы не захотели познакомиться со мной в электричке? Я бы села в вагон, вы бы — рядом, вот и все.

—      Да там полно народу, все забито, кругом — чужие глаза. И я бы не смог вам ничего сказать о том, что меня изумило.

—      И что же вас изумило?

—      Ваше лицо. Я. давно искал нечто подобное. Вы только не обижай­тесь, но. в вас видна порода. Вы не идете — плывете. И как держите шею! Какая посадка головы! Как гордо вы ее откидываете!

Аду почему-то вдруг стал раздражать этот парень. Все это выглядит каким-то наигранным, искусственным, словно действие на сцене в теа­тре. Так надо было тогда хотя бы хорошенько отрепетировать! А не устра­ивать ей здесь фальшивое представление с «ахами» и «охами» по поводу ее породы.

До электрички оставалось еще минут двадцать, и она решила не терять времени даром. Что ж, она тоже может сыграть сцену! Да еще какую! Изо­бразив на лице изумление, она воскликнула:

—      Боже! Неужели это ты? А я-то тебя не узнала! Извини меня! Прости! Все-таки прошло три. нет, четыре года! А я-то думаю — чего это незнако­мый парень на меня набросился? Ну, рассказывай, как там, в Канаде? Ка­кая там се-ля-ви? Ты ведь был в Квебеке, да? Там, где по-французски.

Недоумение на лице парня сменила какая-то отупелость. Аде показалось, что ему хочется послать все подальше и уйти, но по каким-то причинам он этого не делает. Наконец этот Андрей, или как его там, выдавил из себя:

—      А я думаю, что вы ошиблись, мадемуазель. Только вот намеренно или нет — не знаю. Я никогда не был в Канаде, и ничего не знаю ни о каком Квебеке. И французского тоже не знаю. Как и английского. У нас в школе учили только немецкий.

—      Может, ты не знаешь, где и находится эта самая Канада? Перестань шутить! — не сдавалась Ада.

—      Я знаю, где находится эта страна, и даже получал оттуда письма. Из Торонто. У меня там дядя живет. Но он не любит родни и пишет очень редко. Вернее — давно уже не пишет...

Тут подкатила электричка, и они вместе шагнули в вагон. Тесно было даже в тамбуре, и когда парень стал протискиваться вперед, расчищая ей путь к сиденьям, Ада неожиданно для самой себя выскочила на платфор­му. За ее спиной сразу же захлопнулась дверь. Электричка набрала ско­рость и скрылась в лесу. Парень не видел, что она выскочила. Сейчас ему предстоит об этом догадаться. А ей придется возвращаться к своим. Се­годня — не до Москвы, не до тряпок, бог с ними! Надо многое обдумать. Может, посоветоваться с Гаркушей и Денисом Ивановичем?

Солнце уже встало, озолотив верхушки деревьев, и Ада шагнула в лес, словно в высокий сказочный шатер. Она любила именно это время осени, когда золото — и на деревьях, и под ногами, когда в яркую желтизну ввер­ху вплетаются гроздья рябины, когда оставшаяся на деревьях листва ста­новится оранжевой и багряно-красной... В лесу тихо, слышится хруст каждой ветки под ее кроссовками, звук трения рукавов о куртку — ш-р- р-р, ш-р-р-р. Наверное, не надо так размахивать руками, пугать лесную живность. Она опустила обе руки в карманы, но специфический звук не прекратился. Что это? Ада прибавила шаг, стараясь уловить, откуда исходит опасность, и тут же заметила, как странно зашевелился куст справа, метрах в десяти от нее. Она схватилась за свой шарф, чтобы от­крыть тайник, но пальцы не слушались, они не хотели сгибаться и вели себя как деревянные куклы, за которых все должен сделать их кукловод. Тогда Ада обеими руками просто растянула петли и пуговицы, рискуя все оторвать, но зато тут же ощутила в своей руке пистолет. Приостановив­шись и повернувшись спиной к кусту, чтобы тот, кто там прятался, не ви­дел ее манипуляций, она кашлянула и одновременно взвела курок, сделав вид, что копается в своей сумке. Потом резко повернулась и увидела, как высокий, необычайно крепкий, с бычьей шеей, словно вросшей в тулови­ще, мужчина уже открыто идет прямо на нее. В руке у него был нож, она это хорошо видела. Ада вытянула вперед обе руки с пистолетом и удиви­лась, как они тряслись — этак не только в человека, но и в стог сена не попадешь! Ноги же окончательно одеревенели, и она, не в силах сдви­нуться с места, прохрипела непослушными губами:

—      Стой! Стреляю! Бросай нож!

—      А хенде хох не хошь? Мы такие игрушки видали. Меня не прове­дешь. Я в тебя сейчас постреляю. Из всех орудий.

—      Назад, сволочь!

—      Ну, ты меня разогрела.

— Последний раз прошу — уходи... Не делай из меня убийцу...

На миг Аде показалось, что в глазах его мелькнуло какое-то понимание, но неожиданно он взмахнул рукой с ножом, словно пытался убить ее так вот, с лету, но она не дала ему этого сделать — выстрел прозвучал как-то глухо, словно цокнул игрушечный пистолет. Мужчина покачнулся, как под­пиленное дерево, упал спиной на пенек, и из горла его хлынула кровь. Все. Он больше не шевелился. Ада осторожно подошла к нему и заглянула в оттопыривавшийся карман. Там лежали деньги, тысячные купюры, и их бы­ло очень много. Ограбил он кого-то, что ли? Она забрала их, положила в свой рюкзак и, заворошив листьями свои следы, кинулась прочь из леса. Теперь, лучше всего, добраться до автобусной остановки. . Она уедет по­дальше от этих мест. Деньги есть, слава богу. Она действительно съездит, наконец, к тетке, у которой была еще маленькой девочкой. Все! Решено! Сейчас надо добраться до Александрова, где останавливаются все поезда, сесть на первый же, идущий в Сибирь, и — мчаться, мчаться, мчаться от­сюда не только туда, а на край света!