Каталог статей.


СЕДЬМОЙ ДЕНЬ СИЗИФА. 6

Итак, «мир не нужен», «мир никому не нужен», этот бесцельный и бес­смысленный мир — вот что открывается, когда приходит скука. Не страх смер­ти, который тоже может парализовать любую активность, но ужас бытия. Это парадокс, так как мы привыкли считать, что только ничто вселяет страх и ужас, ничто, в котором тьма и неизвестность. А здесь совсем-совсем другое. Здесь свет и известность, и именно это и вызывает оторопь и ужас.

 

Не нужен этот бесцельный и бессмысленный мир, в котором суета и зло, зло и суета, перемежаемые, конечно, добром и благодатью, но все же. Есть подо­зрение, что мир недоброкачественен в каком-то более глубоком смысле, нежели нам говорят о том традиционная религия и мораль, пытаясь усыпить нашу бди­тельность и больную совесть, которая сообщает нам все же нечто иное.

В действительности и это последнее пристанище скуки, скука связана с ужасом, есть его одна из главных разновидностей. Ужасаемся мы не «ужаса», а скуки, ужаса скуки, в которой все остановится и прекратится и мы будем вынуждены созерцать бесцельность чистого существования, струящегося неиз­вестно откуда, неизвестно куда и неизвестно зачем. Если бы существовал ад, то он должен был бы быть именно таким. Ад — это не другие, ад — это скука, в свете которой и другие скучны.

В сущности, в скуке нам дано пережить муку Сизифа, муку чистой и абсо­лютной бесцельности и бессмысленности. Для существа, привыкшего к смыслу и цели, более того, полагающего свою сущность в смысле и цели и во всем видящего смысл и цель, это невыносимо.

Скука — это вызов и призыв, вызов наличному смыслу и призыв в «ситуа­цию Сизифа», в ту по-настоящему великую депрессию, когда ничего не про­изошло, но все уже кончено. В скуке смертельная ловушка, ибо мы не знаем, откуда ждать опасность. Здесь она отовсюду, в самой сердцевине сущего таится наиболее страшная опасность: ничего не нужно.

Скука ужасает, она и есть самый страшный ужас. Скука ужаснее самого ужасного, ибо что может быть ужаснее, чем остановка жизни в присутствии жизни?

Итак, скука, если это не банальная лень, незначительное психологическое свойство смертного, а настоящая скука, в которой наступает оторопь, есть наи­более точно состояние, которое переживал Сизиф. Еще один день, еще один год, еще одно тысячелетие, еще одна вечность... Что из того? Обреченность на вечное коловращение с мнимым разнообразием элементов, что может быть более страшным? Понятна жажда небытия. Но небытия нет, есть лишь одно бытие, бытие повсюду, это вечное смертельно скучное бытие.

В современном мире произошла страшная инверсия: ужас скуки превра­тился в скуку ужаса. Сам ужас стал скучен. Сама скука стала скучной. Это вер­шина постмодернистской пирамиды, на которой не «смерть Бога» и «забвение Бытия», но скука ужаса.

О чем еще можно говорить? Животворящий ужас потерял свою силу, он стал обыденностью. Современное существо, выливающее на себя потоки бес­смысленного йоггог(а), уже не способно ужаснуться мертвому жуку на асфаль­те. Неспособность к ужасу, к ужасанию, непонимание ужасного в самом обыч­ном порядке сущего, наделение густотой ужасного только особых мест в жизни вместо ужаса всего Бытия, которое в своей совокупности и есть один сплошной ужас, — все это есть знаки того, что называют «кризисом».

Если скука была ужасом, то есть в скуке показывал себя ужас в полный рост, и это приводило в метафизическое трезвенье, то ныне сам ужас становит­ся скучным. Это значит, что и ужас не ужас и скука не скука, а одна мутная пена равнодушия под маской какой-то непонятной сверхактивности.

Бессмысленный труд Сизифа более не ужасает, он сам внушает скуку, и от него убегают в толщу жизни и культуры, в которой как бы все нормально и естественно, в которой не заметны метафизически различные вещи.

Возможно, мы стоим на пороге последнего, седьмого дня Сизифа, с высот которого катастрофы смысла, пережитые человеком, уже не кажутся трагическими.