Каталог статей.


Мёртвые души. 2

   -- Я его у Плюшкина за тысячу перекупил. Там бы он точно издох с голоду, а у меня пожил... У меня не так. У меня когда свинина -- всю свинью давай на стол, баранина -- всего барана тащи, гусь -- всего гуся! Лучше я съем двух блюд, да съем в меру, как душа требует. Мне лягушку хоть сахаром облепи, не возьму её в рот, и устрицы тоже не возьму: я знаю, на что устрица похожа.

 

   "Так и есть, -- с иронией подумал я. -- Я у этого Собакевича от обжорства умер, от хорошей жизни".

   -- А что Плюшкин, у него гении умирают в большом количестве?

   -- Как мухи мрут.

   -- Неужели как мухи! -- обрадовался Чичиков. -- А позвольте спросить, как далеко этот Плюшкин живёт от вас?

   -- А вы будто не знаете! Вы мне про Ивана Бешанина скажите: будете брать?

   -- Да зачем он мне.

   -- Возьмите хоть за рубль.

   -- Сдаётся мне, погорячился я, Михаил Семёнович. И две гривны много. И бесплатно не возьму. Как же я его в ревизской сказке укажу? Иван Бешанин на слуху -- сразу обнаружится. Визгу много, а шерсти мало. А за мужичков, извольте, по полтинке прибавлю, а за Ивана Бешанина -- ни-ни.

   Я не выдержал и вскочил.

   -- С какой такой радости вы меня продаёте? -- насмешливо крикнул я. -- Может, я не согласный.

   Ропот прокатился по залу.

   Собакевич с Чичиковым испуганно на меня глянули, но Чичиков тут же и просиял.

   -- Да это не тот Иван Бешанин! -- радостно воскликнул он.

   -- И правда не он, -- буркнул Собакевич.

   Чичиков погрозил пальчиком.

   -- Нехорошо, Михаил Семёнович. То мне Елизавету Воробей хотели подсунуть, а теперь вот актёришку бесталанного. А я ведь сразу заподозрил нехороший умысел. Не мог великий актёр умереть. Так и подумал, что непутёвый Иван Бешанин наконец-то освободил сцену...

   -- Каюсь, грешен, Павел Иванович. Мошенник он, да ещё и бестия в придачу. Ни одну роль толком не сыграл. Продаст, обманет, ещё и пообедает с вами. Он только что масон, и такой дурак, какого свет не производил. Дайте ему только нож да выпустите его на большую дорогу -- зарежет, за копейку зарежет!

   -- Но позвольте, зачем же вы мне его подсунуть хотели?

   -- А мне он на что?

   -- Эге, доложу я вам...

   -- Что же вы мне сразу не сказали, что догадались?

   -- Как же я мог уличить человека довольно умного, владеющего сведениями образованности. И из-за чего? Из-за какой-то пустышки! Нехорошо. Между добрыми приятелями так не водится. Ведь предмет просто фу-фу. Что ж он стоит? Кому он нужен?

   -- Бес попутал. Думал, вам всякое барахло сгодится.

   -- Как вы себе хотите, я покупаю не для какой-либо надобности, как вы думаете, а так, по наклонности собственных мыслей.

   Мне надоело слушать этот бред, и я решительно поднялся на сцену. Чичиков тотчас же вскочил и поспешил мне на встречу. Не успел я опомниться, как уже оказался в его объятиях.

   -- Вот так радость, Иван Михайлович! -- воскликнул он. -- А мы тут вас вспоминали-с...

   Собакевич встретил меня не так дружелюбно. Он лишь чуть сдвинулся в своём кресле и скосил голову набок.

   -- Помянешь чёрта, и он тут как тут, -- пробурчал он. -- Прошу садится.

   Я сел на диван рядом Чичиковым. Свинья оказалась самая что ни на есть настоящая, да и всё съестное тоже, что, немало меня удивило. Я растерялся и в замешательстве не знал, как себя вести и что говорить.

   Повисла пауза. Чичиков задумчиво и демонстративно искал пылинки на сюртуке и белых канифасовых панталонах, а Собакевич пристально смотрел на меня исподлобья и тоже молчал.

   -- Не узнаёшь? -- наконец спросил он.

   Я всматривался в потешное лицо и не видел ни одной знакомой чёрточки. Собакевич, конечно, первостатейный, а вот что за актёр, так и не разгадал. Пожал плечами и промычал что-то невнятное.

   Актёр вздохнул и заговорил не грубоватым голосом Собакевича, а уже своим мягким с хрипотцой голосом.

   -- Вот так беда, уже и великого актёра не узнают. А ведь меня вся страна знает. Я же в 137 фильмах снялся. И всё, почитай, главные роли. Меня миллионы любили, многие и сейчас вспоминают. И с тобой мы не раз встречались, ага. Эх, Иван, вот она жизнь актёра! Вот они перевоплощения! Вот так отдавайся актёрству всей душой, всем своим естеством!

   Я старательно вглядывался в Собакевича, вглядывался, а всё равно не узнавал.

   -- Как же узнать в гриме-то? -- недоумевал я. -- Бакенбарды во всё лицо, да и нос, вижу, накладной.

   -- Бакенбарды... чёрт бы их побрал! Нос накладной? Да уж теперь настоящий, хрен отдерёшь! И щёки теперь уже не накладные, будь они неладны, приросли намертво! Я-то всегда в теле себя держал. Худым, стройным, конечно, не был, но шибко меня не разносило. А тут привесили мне брюхо -- чтоб ему пусто было! -- теперь с ним и хожу, окаянным. Никак от него не избавиться. В этом мире, Иван, никакие диеты не помогут. И брови не мои, и... да ты лучше спроси, что моего осталось! Э-хе-хе, я уж и сам не разберусь. У всех новоприбывших спрашиваю, и никто Михаила Ломарёва не узнаёт.

   -- Михаил Петрович! Неужели вы?

   -- Во-во! Где тут узнаешь, -- он с горечью махнул рукой.

   -- А бакенбарды, что же, и сбрить нельзя?

   -- Как же, сброешь их... А щёки куда денешь? Отрастают баки уже на следующее утро, будто и не трогал. Что хошь с ними делай, -- сетовал великий актёр, пришлёпывая плачущими губами. -- А брюхо-то мне за что, Иван? Я ведь чревоугодием не увлекался. Посты хоть и не соблюдал, а всё же где и отдёргивал себя. А тут приходится по полбарана съедать. Теперь посмотри на меня, куда это годится?

   -- И давно вы Собакевичем мучаетесь?

   -- Да уж с самого первого дня, как преставился.

   Я присвистнул -- больше десяти лет, а то и все пятнадцать!

   -- Почему же так получилось?

   -- А пёс его знает! Сам вот голову ломаю.

   Тут уж Чичиков слово взял.

   -- Дело известное-с: актёрство, Иван Михайлович, самое опасное предприятие. Никакой это не дар Божий, а самое настоящее проклятие-с! Сами видите, что оно с нами сделало-с. Мы там перевоплощаемся, примеряем на себя тонкости чужих душ, судьбы, характеры... и всё такое, психическое-с, а душа, она всё за чистую ассигнацию принимает-с. Её ни история, ни хроника жизни не интересует, ей эта суета, как мёртвому ревизская сказка. Душе только сам образ человека важен, его сознание, характер и эмоции, со всеми его, так сказать, отклонениями-с.

   -- Вот, Иван, правильно Василий Семёнович говорит. Важны отклонения! А больше всего нашего брата страдает, которые убийц и всяких подонков играют. Попробуй докажи душе, что это не твоё!

   -- Печально... -- рассеяно сказал я, а сам к Чичикову приглядываюсь. Что за Василий Семёнович? А не хохмач ли наш Василий Котозвонов? Оказалось, точно он.