Каталог статей.


НАПУГАЙ БАБУШКУ.

 

—    Айна! Айна! — звала Назифа. — Где ты? Подойди. Не слышит,

наверное.

Назифа лежала на своей старой деревянной кровати. Прошел месяц с тех пор, как правую сторону ее тела парализовало. Она еще отчетливо помнила, что, выйдя ночью в туалет, увидела шайтана, который с душе­раздирающим визгом пронесся мимо нее, пока она сидела, справляя боль­шую нужду. Ее обнаружили довольно скоро — лежащую на сырой осенней земле, озябшую и почти бездвижную. Внуки и невестка внесли ее домой, вызвали сельского фельдшера.

 рекомендуем статью: "Причины засоров и их устранение при установке нового мотора".

«Не слышит, наверное, она никогда меня не слышит», — думала Назифа после нескольких попыток призвать к себе невестку.

Старушка вздыхала и погружалась в свои мысли, которые с каждым днем становились все отрывочней, туманней, а иногда между давними воспоминаниями совсем исчезала логическая связь, и они беспорядочно бродили в голове, перемешиваясь с событиями не столь отдаленными.

Но она помнила, что ее зовут Назифа, помнила отца и мать, своих дя­дюшек и тетушек, первый брак и красавчика-сына Азамата.

—   Азамат, Азамат, — вздыхала громче Назифа. — Айна, Ааааайна!

Каждый раз, когда она вспоминала сына от первого брака, Назифе хо­телось с кем-нибудь поговорить. А кроме Айны — невестки, жены младше­го сына, и ее детей никого в доме не было.

И Назифа, отчаявшись побеседовать с невесткой, как она это делала уже не первый день, вслух рассказывала неведомому собеседнику о сыне своем от первого брака.

—  Лицо белое, глаза черные, губы как у девочки — красные и нежные, брови густые. Сам ласковый и улыбчивый. Стеснительный такой. Мама, го­ворит, не плачь, а сам тоже плачет вместе со мной. Сколько лет ему было? Тринадцать было, наверное. Зоя просила у меня его. Ты, говорит, еще ро­дишь, а я бесплодная, как селезень. Айна, Айна, ну где ты?

Первый брак не состоялся. После смерти единственного сына. Назифа к мужу своему остыла, да и он вел себя равнодушно. В день, когда оплакива­ли Азамата, Заурбек вскрикнул: «Налюбовалась?», указывая на прекрасное, неживое лицо их юного сына. Так они оба и не поняли, что случилось и по какой причине он умер. Лег, почувствовав себя плохо, побелел весь: «Мама, я умираю». И заплакал. Потом умер. Соседи говорили, что это дурной глаз Зои — их бездетной соседки — и самой Назифы, которые постоянно срав­нивали его, красивого, с другими, некрасивыми детьми. В отцовском доме,

Хабичев Аурен Арсениевич родился в 1986 году в Карачаевске (Карачаево- Черкесия). Журналист, прозаик, очеркист. Печатался в журналах «Новый мир», «Millionaire.ru», газетах «Комсомольская правда», «День Республики», «Независимая газета», «Gazeta.ru» и др. Живет в Москве.

 

доставшемся Заурбеку как младшему из трех сыновей, Назифа и Заурбек превратились в соседей и присутствие друг друга сносили с трудом. Они почти не общались. Через полгода после смерти их единственного сына За­урбек объявил: «Развожусь, развожусь, развожусь».

На следующее утро Назифа, собрав немногочисленные свои вещи, оставив мужу все приданое, ибо считала себя виновной в смерти сына и таким образом, наверное, хотела откупиться, вышла на длинную, камени­стую улицу старого аула. В тот день, впервые в жизни, она ощутила тот бес­причинный страх, ту паническую атаку, которая станет для нее постоянным спутником до конца дней.

В соседней комнате сидела Айна, и если учесть, что дверей между ком­натами не было и что деревянная перегородка, именуемая стеной в дере­венском доме, вряд ли могла сильно заглушать громкие шумы, то призывы своей свекрови, она, конечно, слышала. Айна не подходила, потому что, как она считала, у нее были для этого причины. Во-первых, свекровь давно уже перестала разумно формулировать свои просьбы, во-вторых, обычно она звала невестку по сущему пустяку, чтобы обсудить какие-нибудь странные свои видения, в-третьих, именно она была причиной расставания Айны с мужем — сыном Назифы. Так считала Айна. Свекровь, конечно, считала по-иному.

Айна сидела в окружении своих детей. Двух мальчиков и девочки.

— Опять орет. Когда приводила в дом незаконную, надо было думать, что в старости я буду рядом сидеть, а не она. Теперь она ласково мое имя выговаривает. А тогда уверенная ходила, условия мне ставила.

«Незаконную» в дом никто не приводил. Женщина, к которой ушел муж Айны, в один прекрасный день нежданно-негаданно, как и случа­ются многие в жизни катаклизмы, сама приехала, чтобы познакомиться с «мамой» и разобраться с Айной. Разборок, правда, не вышло. Айна вместе со своими детьми оккупировала калитку забора и не впускала женщину во двор. «Двусторонние переговоры» ограничились взаимными оскорбления­ми через забор и скорым уходом второй, незаконной жены Анзора. Но она уверила Айну, что Анзор к ней больше не вернется и что в этом его под­держивают мать и сестра его. Тогда-то Айна и рассвирепела. Она приказала детям прекратить любые отношения с бабушкой и теткой, не кормить ба­бушку, обзывать и периодически пугать ее.

А с тех пор, как Назифа ушла от первого мужа, тем ранним утром, много лет назад, когда ее посетил первый в ее жизни безотчетный страх, она боялась всего — громких шумов, быков, собак, шайтана, сглаза, но больше всего боялась она неожиданных вскриков, чем и пользовался один из ее внуков. Иногда Айна приглашала Назифу к общему столу, и в то время, когда старушка осторожно отправляла в рот еду, средний и любимый из ее внуков Руслан мог громко закричать или вскочить с места. Назифа по обыкновению роняла ложку из рук и вскрикивала вслед за ним: «уууэээй». Потом, уйдя в комнату, долго еще не могла унять дрожи в коленях и по­калывания в висках. Молилась и плакала.

Дети, окружив несчастную и обделенную, как им было внушено, всеми благами и мужней любовью мать, сидели, потупив взоры. Каждый из них ненавидел свою бабушку. В том, что Айна, взъерошенная, часто плакала по ночам и призывала Бога убить ее, виновата была бабушка Назифа и дочь ее Баблина — их тетка. Именно они поспособствовали тому, чтобы, не про­жив со своей женой и пары лет, отец бросил их и ушел неизвестно куда. Правда, иногда он наведывался к Айне, иначе откуда ей было самой взять троих детей.

С тех пор как слегла Назифа, дети Баблины во главе с самой Баблиной и дети Айны во главе со своей матерью стали двумя непримиримыми лаге­рями. Баблина приезжала с дочерью и сыном каждые выходные, чтобы смо­треть за матерью, и, пока она возмущалась относительно антисанитарии и плохих условий, виной которым была Айна, дети играли во дворе, но между 4 «Новый мир» № 11 ними всегда была незримая пропасть, из-за которой они никогда не могли сблизиться и искренне относиться друг к другу. Обычно все их игры сво­дились к тому, что дети Баблины, высказав все, что думают о детях Айны, уходили домой, оставив тех обсуждать, какую пакость они сделают детям Баблины в следующий раз. И пакостили весьма изощренно. Сына Бабли­ны, Гера — худощавого и болезненного городского мальчика, Руслан, сын Айны, мог, например, в дождливую погоду столкнуть с крыльца в лужу. Он пачкал всегда чистые головные уборы Гера. То шапку скинет с головы и рас­топчет в грязи, то панаму измажет куриным пометом. Учитывая, что силы были неравны, Гер с Кариной чаще страдали от своих родственников.

А Назифа лежала, не подозревая, какая борьба разворачивается между двумя поколениями ее отпрысков. Наверное, если бы она могла вернуться немного в прошлое и изменить ситуацию, постаравшись повлиять на выбор сына, все могло сложиться по-другому. Но мысли ее были далеки от взаи­моотношений детей и внуков.

Она вспоминала детство. Свой большой дом с прислугой, властную мать и мудрого отца, табун лошадей, приближение которых можно было почув­ствовать по дрожи земли, бесчисленные стада овец и коров, много всякого добра, которого потом они лишились. Ее мать, высокомерная Гямха из дворянского рода, всегда была строга к дочери, сыновьям и вообще окру­жающим. Назифа рассказывала внукам, как один из слуг украл в амбаре головку сыра и спрятал в широкую мотню своих брюк. И пока он, стараясь быть незамеченным, неуклюже, с сыром в штанах ковылял из амбара в сто­рону своего дома, его окликнула Гямха. По всей его не внушающей доверия сутулой фигуре было видно, что страх, обуявший его, вот-вот вырвется на­ружу через задний проход.

—  Ох и била она его, — рассказывала Назифа. — Сначала этим сыром и била, потом палкой. Мы боялись за него вступиться. Ее боялись.

А отца, мудрого и молчаливого Шамхала, Назифа любила. И он любил единственную дочь. Красивую, с тонкой талией и «восточными» глазами.

—  Отца раскулачили, его братьев тоже. Они бежали в Америку, а отец остался. Бежал в другой город и женился. Сын у него родился. Мой свод­ный брат — Юра, — рассказывала Назифа внукам.

В ту ночь, после которой Назифа слегла в постель, у нее скрутило живот. Ужинала она с невесткой и внуками. Обычно ей доставались разо­гретые объедки с их стола. Иногда, если Айна была в настроении, она могла покормить ее свежей едой. Но дети, настроенные против бабушки, посто­янно пытались испортить ей аппетит — добавляли в еду силоса, мелких камней, а то и вовсе сахара в жаркое. Выбора у нее не было. Она ела то, что давали, и никогда не жаловалась. Достаток давно покинул ее оскудевший двор, ничего своего, кроме двухлетней телки, у нее не было, и ту потом пришлось отдать невестке, которая отказывалась кормить «чужую скотину» сеном, купленным за свои деньги.

В ту ночь она вставала с постели, постанывая от боли в животе, пред­видя, что на улице, в пронизанной первобытным страхом осенней темени что-нибудь обязательно произойдет. Ночь таила опасность — окутанная ту­маном, она была наполнена смертельной тревогой и потусторонними сущ­ностями, поджидающими Назифу на улице. Когда она, превозмогая страх, вышла во двор, ощущение чьего-то смрадного дыхания в затылке, присут­ствия двуногого, свирепого существа с хвостом и рогами не покидало ее. Назифа, шепча молитвы, села, и в момент, когда ее нутро освободилось от причинявших спазмолитическую боль нечистот, перед ее глазами со страш­ным визгом пронеслось нечто. Дальше была безлунная и туманная ночь, непроглядная тьма. Назифа лежала на земле. Через некоторое время по­слышались голоса — невестка с внуками пришли спасти ее.

В то же утро, получив от родственников известие о случившемся, при­ехала ее дочь со всей своей семьей. Она припала на колени у кровати пара­лизованной матери и взвыла. Назифа плакала вместе с ней, сожалея о своей судьбе. Успокоившись, Баблина распорядилась нагреть воды, принести чи­стое постельное белье, вызвать фельдшера, а лучше доктора из города.

В первые дни, когда заболевает близкий человек, его родные готовы сделать для него все — хоть душу вынуть и положить пред его ногами. Но проходит время. Больной человек — это не милое и кроткое создание, кото­рое лежит с грустным и тоскливым видом, отрекшись от всех бытовых благ и покорно ожидая своей смерти. Чаще больные старики — это капризные и шумные дети. Они постоянно требуют к себе внимания, нечистоплотны и всячески это демонстрируют. А больные старики, у которых еще и помутнено сознание, становятся сущим адом для тех, кому надлежит выхаживать их.

Каждые выходные Баблина, собрав весь свой выводок, выезжала из Ремуша в деревню к матери. Она и двое ее детей — дочь Карина и сын Гер шли от дома к городскому автовокзалу. Там Баблина покупала три билета. Час на автобусе до другого города, потом пешком полчаса до остановки, через которую ехали автобусы в деревню. Дорога эта, всегда серая, грязная, долгая и изнурительная, превращалась в бесконечную пытку для семейства. Иногда, отчаявшись дождаться автобуса, который ходил не то по-особому, неведомому человеческому разуму расписанию или, скорее, по настроению, Баблина пыталась «словить» проезжающие мимо такси. Порой удавалось сговориться на приемлемую сумму, спекулируя двумя детьми, замерзши­ми и голодными. Но чаще таксисты попадались не очень жалостливые, и Баблина, проклиная судьбу, таксиста, свою деревню и погоду, продолжала ожидать автобуса до деревни.

Так прошел месяц, потом еще один и еще один. А бабушка все лежала и с каждым днем становилась капризней и слабоумней. Отправляясь в де­ревню, Баблина вспоминала обиды, нанесенные ей матерью, а потом, будто бы обращаясь к свидетелю своего детства, громко восклицала:

—   И я плохая дочь после этого?

Приезжая к матери, она уже проявляла меньше усердия — не спешила нагреть воду, чтобы подмыть ее, не готовила ей диетических блюд, а кор­мила тем, что ели все в доме. О докторах и вовсе речи не было — средств на них не хватало. Средств не хватало даже на продукты, чтобы прокормить себя с детьми в доме, в котором когда-то прошло ее детство.

Невестка, напротив, в дни, когда приезжала Баблина, готовила вкус­ные блюда и в общем коридоре накрывала исключительно для своей семьи пиршества, достойные королевских особ. Она специально ездила на рынок, покупала в корейском отделе те самые пряности, что придавали блюдам особый вкус, а запах их способен был свести с ума даже людей, не склонных к гурманству. Когда, пробыв два выходных дня в деревне, Ба­блина снова отправлялась в город, невестка свои пиршества прекращала. Пять дней старая, парализованная, беззащитная Назифа была предостав­лена озлобленным, обиженным детям Айны. Как они за ней смотрели? Смотрели ли вообще? Эти мысли совсем не давали покоя Баблине, пока она сидела у себя в Ремуше. Иногда она просыпалась от кошмаров, будто ее матерью, словно футбольным мячиком, эти люди играют в футбол, пиная ногами. А мать — такая маленькая, круглая, податливая, хлопая глазами летала от одной ноги к другой.

—   Оооой, — просыпалась Баблина, — мамочка моя, мамочка!

Однажды после очередного кошмарного сна, просидев в окружении

своих детей до утра, Баблина решила забрать их из школы и до тех пор, пока мать ее жива, уехать в деревню, и будь что будет.

Сын Назифы, Анзор, приезжал нечасто. Он жил со своей новой женой, а иногда и с другими женщинами и вел образ жизни легкий и праздный. Он никогда не из-за чего не расстраивался, всегда искал место потеплей и уютней. Поэтому и слыл «хитрым лисом». Ничего, впрочем, плохого, людям его хитрость не причиняла. Напротив, Анзор был из тех людей, что всегда приятны окружающим своим философским отношением к жизни и почти детским эгоизмом. Он был красив, иначе за него не боролись бы, как хищницы, многие женщины. Второй жене, спустя годы, приходилось отвоевывать его уже у других любовниц, и она сполна глотнула того яда ревности и одиночества, которым поила первое время Айну.

Баблина переехала в деревню. Теперь, чтобы насолить золовке, Айне приходилось через день накрывать столы для своих детей, подруг и соседей. Она их приглашала, устраивала шумные застолья, всячески демонстрирова­ла радость и полноту жизни. Баблина, будучи женщиной не самой мудрой, обижалась на это, даже не понимая, насколько одинока и несчастна не­вестка, раз затевает такие энергозатратные предприятия только ради того, чтобы выместить свою злость. Дом состоял из четырех комнат и одного ко­ридора. Две комнаты были бабушкины, а две — Айны с ее детьми. Связывал эти комнату широкий коридор с земляными полом.