Каталог статей.


Изгнанник. 11

Летом в шабат мы часто совершаем долгие прогулки до Бад-Боклета, где проходим через открытую галерею и любу­емся очень красиво одетыми людьми, сидящими за чашечкой кофе. Или же, если для прогулки слишком жарко, под вечер вместе с Либерманами и Фельюхайнсами сидим в тени каш­тана перед площадкой для игры в кегли, принадлежащей рус­скому трактиру. 101101

рекомендуем сервисный центр

Для мужчин здесь есть пиво, для детей — ли­монад, а женщины никогда не знают, чего они хотят, и, нарезая берчес и вяленое мясо, пьют, но самую малость, для пробы. После ужина некоторые мужчины играют в бильярд, что воспринимается как что-то очень смелое и современное. Фердинанд Лион даже курит сигару! Под конец мужчины все вместе идут в синагогу. Женщины складывают пожитки и в надвигающихся сумерках собираются с детьми домой. Один раз на обратном пути Лео был безутешен из-за своего нового, бело-синего, накрахмаленного матросского костюмчика из хлопчатобумажной ткани. Главным образом из-за слишком толстого узла галстука и свисающего с плеч воротника со скрещенными якорями, которые мама накануне вышивала до глубокой ночи. Только когда уже в темноте, присев на сту­пеньки, мы смотрим, как в небе наползают друг на друга гро­зовые тучи, он потихоньку забывает о своем горе. После то­го как отец возвращается домой, в знак завершения шабата зажигается свеча, сотканная из множества ярких восковых прядей. Мы вдыхаем благовоние и отправляемся спать. Вско­ре— беспрерывно вспыхивающие ослепительно-белые мол­нии, трохот громовых раскатов, дом дрожит, мы стоим у ок­на, на улице временами светлее, чем днем, в водовороте в дорожную канаву несутся клочья сена. Затем буря отступает, но через какое-то время начинается снова. Папа говорит, что через Виндхаймерский лес она не прорвется.

В воскресенье днем папа занимается своей бухгалтерией. Он достает из кожаного футляра ключик, открывает им все­гда мирно стоящий во всем блеске секретер из орехового де­рева, раскрывает его среднюю часть, кладет ключик обратно в футляр , усаживается с некоторой торжественностью и бе­рет в руки фолианты текущих банковских счетов. В них, как и в нескольких небольших книжках и листиках разной вели­

 

чины, которые он сам для себя нарезал, в течение пары ча­сов он делает записи и пометки и, тихо шевеля губами, под­считывает длинные колонки чисел и составляет счета. При этом, в зависимости от результата, лицо его на время прояс­няется или, наоборот, мрачнеет.

В многочисленных ящиках секретера хранятся самые раз­нообразные вещи: документы, удостоверения, письма, мами­ны украшения и широкая сшитая лента, к которой узеньки­ми, накрест схваченными шелковыми тесемочками, словно ордена и отличительные знаки, прикреплены большие и ма­ленькие серебряные монеты, всегда с завистью мною разгля­дываемые; их каждый год получал Лео от своего крестного дяди Сельмана из Лойтерсхаузена.

Сидя с папой в комнате, мама читает в “Последних мюн­хенских новостях” все, что не смогла прочесть в течение не­дели. Она оказывает предпочтение таким сообщениям, как “С наших курортов” или рубрике “О разном”, и, когда натал­кивается на что-нибудь совсем уж неслыханное или заслужи­вающее внимания, зачитывает это папе вслух, и он, разумеет­ся, прерывает свои подсчеты. К примеру, — возможно потому, что в то время у меня из головы никак не шла пылаю­щая в огне Паулинка, — я слышу, как мама в свойственной ей театральной манере (ведь в юности она мечтала стать актри­сой) информирует папу о том, что теперь по очень низким ценам делают огнестойкую женскую одежду, погрузив ее или ткань, из которой ее сошьют, в раствор хлористого цинка. Я и сегодня слышу, как мама говорит папе, что даже самую тон­кую ткань после этого погружения можно держать у огня вплоть до обугливания, но без возгорания.

В бесконечно долгое воскресенье я часто провожу время не у родителей, а в зеленой комнате, что на верхнем этаже. Летом, когда тепло, окна стоят открытые, но ставни прикры­ты, и в окружающих меня сумерках свет, будто лестница Иа­кова, падает наискосок. Дома и повсюду очень тихо. Во вто­рой половине дня через нашу деревню проезжают курортные кареты из Киссингена. Цокот лошадиных копыт слышен издалека. Я приоткрываю ставню и смотрю вниз на улицу. В экипажах, направлявшихся через Штайнах в Ной- штадт, Нойхауз и в Зальцбург, напротив друг друга сидят лет­ние посетители Киссингена, именитые господа, а порой — настоящие русские знаменитости. Дамы в очень красивых шляпах с перьями и вуалью, а еще с зонтиками от солнца из кружева или цветного шелка. Деревенские мальчишки под­талкивают экипаж, и за это благородные пассажиры бросают им медные монеты.

Наступает осень. И с ней в дом приходят осенние празд­ники. Сначала Рош-ха-Шана — Новый год. За день до этого убираются все комнаты, а накануне вечером нарядно одетые мама и папа идут в синагогу. Папа в сюртуке и цилиндре, ма­ма в темно-синем бархатном платье и шляпке из цветочков белой сирени. Лео и я тем временем накрываем дома стол на­крахмаленной льняной скатертью, ставим бокалы и кладем под тарелки родителей написанные красивым почерком на­ши новогодние записочки. Через полторы недели после это­го наступает День примирения. Папа, как какое-то приведе­ние, мечется по дому в своем саване. Царит всеобщее раскаяние. Снова можно будет есть, только когда взойдут звезды. Тогда мы все желаем друг другу приятного аппетита. А спустя еще четыре дня — уже Суккот. Франц под кустом бу­зины соорудил опорные рейки для шалаша, а мы украсили его разноцветными бумажными гирляндами и длинными бу­сами из нанизанных плодов шиповника. С потолка свисают краснощекие яблоки, желтые груши и золотисто-зеленый ви­ноград, который в выложенной тонкой древесной стружкой коробке каждый год из Майнштокхайма нам присылает тетя Элиза. Теперь в течение двух главных и четырех наполовину праздничных дней мы трапезничаем в шалаше, если только не портится погода и не становится холодно. Тогда мы сидим на кухне, и только один папа ест в шалаше. Это значит, что постепенно приближается зима. Тут уместно добавить, что дикий кабан, которого принц-регент застрелил в Рёне, был доставлен в Штайнах, где ему на костре перед кузницей под­палили щетину.

В это время года, сидя дома, мы изучаем богатый каталог лейпцигской фирмы “Мей и Эддих”, где страница за страни­цей открывается чудесный мир товаров, распределенных по классам и типам.

рекомендуем сервисный центр