Каталог статей.


Доска

Один, три, пять или десять метров — высоту можно было выбирать смотря по смелости и желанию. Никто не оспаривал их превосходства. Мои братья, вдвоем, без устали карабкались на самый верх вышки и фигуры выписывали самые дерзкие, самые нелепые. 101101

замена компрессора в холодильнике

Всякий раз, когда они пружинили на доске и она подкидывала их в воздух, я дрожал от восхищения, издалека приобщаясь к их смелой радости. Пока я смотрел на них, у меня родилась идея: взять с собой блокнот и карандаш и зарисовать те фигуры, которые мне особенно нравились. Я разбивал их движения на элементы, чтобы лучше изобразить, как поэтапно разворачивается прыжок. Увидев мои рисунки, братья были польщены. Благодаря этим наброскам они видели, когда что нужно сделать, как улучшить исполнение, сохранить самые изящные элементы. Мы вводили новые движения, например, поворот руки или головы, которые я отмечал в блокноте, чтобы обсудить с братьями, — мы как бы изобретали идеальный прыжок. Никогда не были мы столь единой командой: мы прислушивались друг к другу, никто не давил авторитетом, и весь мир заключался для нас в этом прыжке, который мы всё продолжали совершенствовать. И были близки к цели. Оставалась последняя проблем­ная зона: то, как помещалась рука за спиной, на пояснице. Братья отводили ее небрежно, не веря в важность этого элемента. И мои рисунки тут уж не помогали. Для меня это ддвижение руки было ключом к гармонии, символом нашей побе­ды. Нужно было добиться его любой ценой!

Когда я догадался, что братья пренебрегают им оттого, что стали видеть в моем упорстве пустой каприз, я решился взобраться на вышку, — не затем, чтобы исполнить наш пры­жок, мне это было не под силу, — но чтобы показать им всю легкость и гармонию того движения руки, за которое я ратовал.

Неловко стоя на конце доски, я уже жалел об этой затее, потому что пути назад теперь не было, — только постыдная капитуляция. Я сосредоточился на своей “миссии” и даже на­зло подпрыгнул на доске, взлетел в воздух, и, может, и поста­вил руку как надо, вот только в воду упал не головой вперед, а прямо на попу, горизонтально вытянув ноги, — такое приземление шутливо и презрительно называют “шлепок”. Это самый шумный, самый грубый и самый болезненный способ войти в воду. Вылезая из бассейна, я почти не слышал ни смеха моих братьев, ни голоса инструктора, который хотел знать, как я. Вода в ушах глушила звуки. Я чувствовал резкую боль внизу живота, будто мои яички вошли внутрь меня, и это пугающее чувство требовало немедленного отступления в единственно безопасное, хоть и запятнанное тягостным воспоминанием, место — в туалет. Догадки носились у меня в * голове, текли ручьями, сливались, отступали перед болью, | набегали снова. Я уже видел кровь. Лохмотья мяса. Нечто | ужасное кишело там, в промежности, стиснутое липкими ^ плавками. В туалете я сперва просто стоял в безвольном оцепенении, потом, закрыв глаза, точно снимая бинты с гной- I ной раны, стянул плавки. Теперь нужно было открыть глаза. *

Встретиться с правдой. Зрелище расходилось с тем, что я се­бе вообразил: оба яичка выглядели как один шарик, обтяну­тый напряженной до предела прозрачно-розовой кожей.

Г 34 1 Дрожа’ я глядел на него: гадкий, как горловой мешок лягушки, которая раздувается, когда она квакает, но до того тонкий, что и веточка проткнет этот бутон кувшинки. Я молча ждал катастрофы, одной из двух возможных: яички либо лоп­нут как воздушный шар, либо сдуются как велосипедная каме­ра. В первом случае боль будет резкой, но короткой, во вто­ром — слабее, но дольше. Я не смел сесть. Не смел пошевелиться. Я все стоял, слегка расставив ноги, и испуган­но глядел, ожидая трагедии. Перед глазами мелькали послед­ствия моего падения: бесплодие, хромота, целибат, стыд, вы­нужденное воздержание, бегство в пустыню, жалкая, горькая жизнь. Чтобы избегнуть этой плачевной участи, придется за­думаться о смерти, то есть о самоубийстве. Эта мысль при­шла мне впервые, и я стал рыться в памяти, вспоминать, что читал про добровольно ушедших из жизни, кто мог бы послу­жить мне примером. Видимо, это длилось довольно долго, ибо я вдруг заметил, что с шариком так ничего и не происхо­дит. И если боль не прошла, то уж по крайней мере утихла.

Будь что будет, я вернулся домой, закрылся в комнате и да­же решился уснуть. Под угрюмые песни амфибий и видения вспоротых вен я погружался в сон. Проснувшись, я чувство­вал себя немного лучше, тело успокоилось. Нужно было спус­тить пижаму. Посмотреть снова. Снова встретиться с прав­дой! Я поклялся, если сон исцелил меня, то я никогда и никого больше не стану уговаривать идти наперекор чутью. И после того идеального “шлепка”, как бы мне того ни хоте­лось, как бы ни тянуло, но эту клятву я сдержал!

Весной один мой любимый поэт видит три розы. Три самых первых. И три розы разжигают в нем пыл. Он бросает все и бежит, чтобы быть с грядущей весной. Тот поэт способен на это. Нечем кичиться. Нечего требовать почестей. Сегодня, спустя сто лет, пришла весна. И я тоже смотрю на первые ро­зы. И думаю о том поэте. И думаю сбежать. Но не бегу.