Каталог статей.


Проклятие матери. 2

Василий погладил меня по голове и сказал:

—    Добрый казак будет!

Дядя тотчас возразил:

—    Его паниматка[1] хочет, чтобы он стал церковнослужителем.

Василий посмеялся и сказал примирительно:

—   Пусть он Господу Богу хорошо молится, но на коне должен как репей держаться, уметь саблей рубить и отбиваться, из янычарки метко стрелять и пикой мощно колоть!  91100wm

 рекомендуем сервисный центр

С этого дня я стал самостоятельно ходить к Василию на уроки грамоты.

Сначала он разговаривал со мной очень сурово. На первом же заня­тии прочитал мне на славянском языке наставление учителю о наказа­нии нерадивых учеников: «Не отнимай от детища твоего казни, безумие есть привязано в сердцы отрочате, жезлом же наказания изженеши его. Детище, иже дают волю его, напоследок посрамит матерь свою. Аще ли накажеши его жезлом, не оумре от того. Ты бо жезлом биеши его, душу его от ада избавеши. Аще ты в юности накажеши его, а он оупокоит тебе на старость твою».

И добавил свое, казацкое:

—    Терпи, казак, атаманом будешь!

Но наказывать меня «жезлом» ему не понадобилось, так как учился я охотно и легко. Быстро усвоил буквы алфавита, титлы, чтение по слогам, грамматику, научился читать по часословцу молитвы, необходимые для служения в церкви. Наконец мы приступили с ним к изучению той самой псалтыри, которая лежала перед Василием в мой первый приход. Со свя­щенным трепетом открывал я деревянный переплет, обтянутый зеленой тканью, и погружался в мир высшей мудрости.

Василий говорил мне: «Сия книжица замыкает в себе все Священное Писание». Он растолковывал мне символическое значение псалмов, сопо­ставляя их с событиями Ветхого и Нового Завета и подвигами святых. Для лучшего понимания псалтыри на ее полях имелись изображения Рожде­ства Господа нашего Иисуса Христа, Его распятие на кресте, Его Вознесе­ние, деяния апостолов и святых нашей Церкви, прославивших Его. Меня поразило толкование псалма CXLVIII. Там есть такая строка: «Человек суете уподобися; дни его яко сень преходят».

На полях псалтыри был нарисован человек, который, спасаясь от еди­норога, взобрался на дерево и лакомится каплями меда, стекающими с ветвей. Между тем дерево подгрызают две мыши — белая и черная. Де­рево стоит над черной пропастью, в которой прячется страшный зверь с кроваво-красным языком.

—   Дерево есть образ жизни человеческой, а единорог — смерти, — объ­яснял мне Василий, — пропасть — сей мир, исполненный зла, а зверь с красным языком — адская утроба. Человек думает, что он спасется от смерти, и наслаждается, лакомясь каплями меда. Но день и ночь, сменяя друг друга, сокращают его жизнь, и каждое мгновение он может попасть в сети зла и будет поглощен адской утробой. Наша жизнь человеческая так же быстро проходит, как тени в полдень, посему не надо посвящать ее суете. Особенно в наш многомятежный и богопротивный век жалко терять даром и проводить бесполезно не только годы, не только дни, но и каждый час. Надо служить Господу, как наши казаки, славное рыцарство, опора веры христианской, страх и разорение всем врагам и неприятелям креста Христова, победа и утешение христиан!

Узнав Василия поближе, я понял, почему дядя отдал меня на учение именно к нему.

Сокирявый происходил из священнического рода и, в отличие от большинства казаков, был грамотным. Еще в детстве он изучил славян­скую грамматику, часословец и псалтырь, научился служить в церкви и петь на клиросе. Во время одного из набегов степняков его взяли в плен и продали в Кафе турецкому паше. Запорожские казаки, предавшие ог­ню и мечу побережье Османской империи, освободили его. Казаки под­вергли его обычному у них испытанию и, увидев, что молодец вполне подходит к их компании, взяли его с собой. За что Василий получил от них прозвище «Сокирявый», он мне не рассказывал. Но от дяди я узнал, что Василий сразу же стал пользоваться уважением у своих боевых дру­зей. Высокий, коренастый, он обладал большой физической силой, вполне овладел всеми видами оружия. Показал он себя и хорошим ата­маном. Может быть, благодаря грамотности стал бы и гетманом. Но во время одного из походов попал в плен, был закован в цепи и отправлен в глухую провинцию Османской империи. Несколько раз пытался бе­жать, но каждый раз его ловили, нещадно избивали. Однажды осман, догоняя его, ударил его саблей по шее. Могучая шея выдержала удар, голова осталась на плечах, но приросла криво. Выздоровев, Сокирявый сумел бежать, добраться до торгового города Смирны и оттуда уплыть на голландском корабле в Европу. Несколько лет он шел через разные стра­ны домой, знакомясь по пути с обычаями разных народов и усваивая европейские науки. Полученными знаниями Василий делился со мной, обнаружив во мне благодарного ученика. Эти знания, как увидит в даль­нейшем читатель, очень пригодились мне в моей наполненной невзгода­ми жизни.

рекомендуем сервисный центр

Он стал учить меня науке счета, что считалось тогда необязательным для церковнослужителя. Я имел тетрадь, в которой учился сложению, вы­читанию и умножению, записи на линейках очень больших чисел. Много времени запоминал, как перемножать их между собой. Память у меня была хорошая, и Василий хвалил меня, говоря, что я знаю почти столько же операций умножения, сколько европейские доктора наук.

Как-то я сказал ему, что умею объясняться по-агарянски. Василий уди­вился и попробовал поговорить со мной на этом языке. Убедившись, что мои знания в этом языке невелики, он заявил: «Надо добре знать агарян- ский язык». И стал учить и ему.

Василий трудился со мной любви ради. Сначала он и мой дядя до­говорились, что я буду учиться два часа до обеда и два часа после обеда. Но потом мы стали проводить вместе все больше времени, как друзья- ровесники. Заметив, что я слаб здоровьем, Василий летом начал водить меня на днепровский берег и учить плавать. До него я умел лишь барах­таться в воде «по-собачьи». Василий показал мне, как быстро плавают казаки, как они умеют нырять и держаться долго под водой, дыша через камышинку. К концу лета мы уже переплывали вместе с Василием речку Почайну, которая напротив Подола имела всего сто метров в ширину, и грелись на теплом песке полуострова. Такая благодать лежать, зарывшись * в чистый песок, и глядеть в синее, бездонное небо! Иногда Василий фило­софствовал, продолжая урок, начатый в монастыре.

—   Добре сказано в Священном Писании, — поучал он, — «Благосло­вите, все дела Господни... Благословите, небеса, Господа, пойте и превоз­носите Его во веки. Благословите, моря и реки, Господа, пойте и превоз­носите Его во веки... Благословите, солнце и луна, Господа, пойте и пре­возносите Его во веки... Благословите, горы и холмы, Господа, пойте и превозносите Его во веки... Да благословит земля Господа, да поет и пре­возносит Его во веки». Весь мир как книга, в которой каждый может увидеть благодать и богатство Божие! Надо только Бога теплым сердцем возлюбить.

Накупавшись, мы отправлялись в монастырь, но по дороге нередко от­клонялись от прямого пути и заходили в храм во имя святой Софии. Он был заброшен, и в нем можно было встретить укрывшихся от непогоды коров, лошадей и собак. Через дырявую крышу внутрь попадала вода. Но среди всей этой мерзости запустения сияло невыразимым светом вечной благодати изображение нашей заступницы Пресвятой Богородицы. Я па­дал на колени перед ней и со слезами на глазах молился. Не могу передать словами то неземное состояние блаженства, которое испытывала в это время моя душа.

Василий сокрушался, видя, как гибнет красота храма. Он говорил:

—   Мне посчастливилось видеть собор во имя святой Софии в Констан­тинополе. Наш — такой же великолепный. Великая слава и дивные дела наших предков наполняли весь белый свет, поднимались до небес и перед Божьим Престолом ставали. Многие сейчас не помнят об этом. А неко­торые, как грязная птица упупе, которая марает свое гнездо, оскорбляют и порочат свою родину поношениями или несогласными с правдой пи­саниями. В неволе я понял, как сладко родная земля влечет к себе и не дает забыть о себе. Надо биться за нее и делать все, что служит ее чести и славе!

Когда я возмужал и окреп настолько, что смог держать в руке тяжелую венгерскую саблю, Василий стал учить меня сражаться с ее помощью. «Каждый казак должен всегда иметь при себе саблю и лишаться ее только вместе с жизнью, — говорил он. — От судьбы никому не уйти. А наша судьба — жить с обнаженной саблей». Мы выходили на берег Днепра, и Василий обучал меня сначала более простым, а потом все более сложным нападениям, отбивам и уколам саблей. Пришлось изрядно потрудиться, прежде чем я научился правильно держать саблю, наносить ею удар всей рукой, от плеча, а не одной кистью, стал хозяином моих движений. Васи­лий добился того, что я отточил удары в голову слева и справа, удары в лицо и по боку, усвоил приемы по обезоружению противника. «Если про­тивник сражается честно, как подобает рыцарю, то удар можно наносить только по верхней части его тела, — наставлял он. — Если же он действу­ет против всех правил, то надо быть очень осторожным и действовать по обстоятельствам. В бою обнаруживается находчивость и хитрость сражаю­щихся. Чем скорее работает голова, тем сильнее боец. Если противник необузданный, надо держаться на дальней дистанции от него и применять встречный удар по руке. Если противник спокойный, то надо заставить его потерять терпение, чтобы он стал действовать безрассудно».

Василий показал мне два секретных приема, которые он узнал от опытных бойцов. С помощью одного можно было быстро обезоружить противника. Другой — беспощадный убийственный удар — применялся в случае, если кто-то нападал внезапно.

рекомендуем сервисный центр

Когда мне исполнилось четырнадцать лет, дядя Лонгин стал брать ме­ня с собой в свои поездки по уходам. Я помогал ему вести учет товаров. Отправлялись мы обычно по стародавней дороге в начале лета, когда про­сыхали густые леса к юго-востоку от Киева. Вместе с дядей ехали еще несколько его соседей по рынку и их слуги. На повозки грузили седла, уздечки, сабли, сагайдаки, стрелы, металлическую посуду, гребешки, су­конную одежду, шапки и сапоги и прочие товары, в которых нуждались казаки-уходники. С собой купцы и их слуги брали сабли, пики, по четыре пистоля, гаковницы, запас пороха и пуль.

Передвигались с большими предосторожностями. В лесах еще жгли костры, чтобы приготовить кулеш из пшена и сала, а когда выезжали в степь, питались всухомятку. Ехали по дороге, на которой были выбиты две глубокие борозды, заросшие высокой, в рост человека, травой. Видели мы только небо и землю под ногами. Когда рядом с дорогой попадался кур­ган, слуги выезжали на его вершину и внимательно осматривали окрест­ности. Только убедившись, что поблизости нет агарян, продолжали путь. Ночью, когда останавливались на ночлег, береглись от диких животных. Поблизости от лошадей появлялись стаи волков, и приходилось отгонять их копьями и стрельбой из луков. Утром с убитых волков снимали шкуры и складывали для просушки на отдельную повозку.

Обычно дядя Лонгин останавливался для совершения своих торговых дел на пасеке у шляхетного Омельяна Ивановича. Мы переправлялись че­рез реку Сулу в нижнем ее течении, по мелководью, и, проехав несколько часов, оказывались на пасеке. Там стояли несколько бурдюгов[2], в которых могли расположиться от пяти до десяти человек. Мы с дядей поселялись в жилище Омельяна Ивановича. У него бурдюг отличался от других таких землянок. По стенам висело оружие, вдоль стен сделаны лавки, а на полу лежал турецкий ковер. Пока дядя менял свои товары на мед, воск, сало, мясо, кожи и рыбу, я наслаждался вольной жизнью в степи.

Казаки учили меня стрелять из лука, охотиться на диких коз, кабанов, волков и барсуков, объезжать лошадей. Однажды со мной случилась такая история, когда я чуть не лишился жизни. Неосторожно отойдя довольно далеко от пасеки, наткнулся на стаю волков. У меня в руках не оказалось ни пики, ни пистолета, поэтому я упал на землю и притворился мертвым. Волчий вожак подошел ко мне, обнюхал, а затем помочился на меня. Вслед за ним это же проделала вся стая, после чего удалилась.

У казаков такой обычай — любят они пошутить друг над другом. По­смеялись вволю надо мной, но похвалили за сообразительность. Хохоча, они приговаривали: «Терпи, хлопче, казаком будешь, а из казаков атама­нами становятся. Из смеха большие люди бывают!»

Когда мы уезжали с пасеки, полностью загрузив повозки дарами вольных степей, Омельян Иванович говорил: «Ступайте с Богом, паны-молодцы. Простите, если что не так. Чем богаты, тем и рады, просим не гневаться».

Казаки провожали нас до переправы через Сулу, о которой знали ага­ряне и часто туда наведывались. После прощания с ними наш караван скрывался в высоких травах степи, и мы опять в течение нескольких дней видели под ногами землю, а сверху небо.

Когда моя мать узнала о моем чудесном спасении от волчьей стаи, она увидела в этом еще один явный знак моего предназначения. Она попроси­ла Василия помочь мне пройти испытание на церковнослужителя, так как я умел хорошо, неспешно читать Евангелие и произносить возгласы на Божьих святых литургиях, петь псалмы и каноны на утренних и вечерних службах, знал действие священническое. Василий сказал матушке:

—   Андрий — человек годный для умножения хвалы Божией. Недавно просили из града Острога дьяка доброго в писании. Пусть Андрий отойдет туда, там и пройдет испытание. От книгописания три блага получаеши: первое — от трудов своих питаешься, второе — праздного беса изгоняешь, третье — с Богом беседуешь!

Когда мы в очередной раз ходили с ним в Печерский монастырь — дом Пречистыя — поклониться пресвятому образу ея и преподобным и бого­носным отцем печерским, Василий со вздохом проговорил:

—   Смотри, сколько гробов святых старцев, а все они жили на свете и пошли все к Богу. Скоро и мне придется пойти туда, где отцы и братия наши!

Затем повел меня в дальние пещеры поклониться мощам князя Федора Даниловича, предка князей Острожских, который после славных битв с по­ляками удалился в Печерский монастырь, облекся в схиму под именем Фе­одосия и после смерти прославился многими чудесами и исцелениями .

рекомендуем сервисный центр

Побывали мы и в печерском храме Успения пресвятой Богородицы, у мраморного надгробия Константина Ивановича Острожского. Василий посоветовал мне прочесть со вниманием надпись на надгробии: «Кон­стантин Иоаннович князь Острожский, гетман Великого княжества Ли­товского, защищением восточного благочестия и храбростию в бранех преславный, многия церкви Божия, ради отроков училища, страннопри- имницы немощных ради, в княжении своем Острожском и в стольном городе Вильне создавши, вторую Гефсиманию Пресвятыя Богородицы Печерския дом учредил пребогато, в нем же яко титор именитый, по пре­ставлении своем сподобися положен быти»* [3].

—   Сын же его Константин, нареченный в святом крещении Васи­лий[4], — объяснял мой наставник, — призывает теперь к своему дво­ру православных учителей евангельских и апостольских, богословов ис­тинных, знающих богословие и веру правую. А почему? Размножились в нашем отчестве школы латинские, люторские и еретические. А многие наши духовные — простаки великие и неуки, не могут выстоять перед ис­кусными силлогизмами поганских философов. Тебе надо ехать в Острог науку христианскую слушать, чтобы ты мог нашу веру, от давних и веч­ных часов, от дедов и отцов наших положенную, оборонять!

Мать не хотела отпускать меня из дому. Дядя Лонгин уговаривал ее.

—   Князь Острожский, — убеждал он, — славный богатствами собран­ными и делами монарху равный. На службе у него Андрий добре Богу угодит.

Весной 1575 года были великие воды, и я смог отправиться в Острог лишь летом в составе небольшого отряда слуг князя. Собирали меня в дальнюю дорогу дорогие мои близкие. Василий подарил мне венгерскую саблю и Евангелие малое, обтянутое красным бархатом. Дядя Лонгин от­дал мне шкатулку дорожную с посудой из английского олова. Паниматка купила мне доброго вороного коня. Она благословила меня той самой иконой Богородицы, что нашла в сгоревшей церкви, и сказала такие сло­ва: «Да хранит тебя Матерь Божья, а я молитвой и желанием добрым буду всегда помогать тебе!»

Вдруг она опустила голову, и из глаз ее полились слезы. И, не желая расстраивать меня больше, добрая моя мать резко повернулась и быстро ушла во двор.

Дорога в Острог пролегала по Северному Полесью. Большую часть пути наш отряд ехал дремучим бором, объезжая то завалившие тропу сло­манные деревья, то глубокие промоины, образовавшиеся после сильного дождя. По вечерам делали привалы и целую ночь жгли костры, оберегая себя и лошадей от волков и медведей. Около больших рек Горыни и Слу­чи останавливались на несколько дней, рубили лес и снаряжали плоты для переправы. Временами приходилось передвигаться по топким боло­там, лошади в них вязли, а комары и мошки не давали нам покоя.

Тяготы пути помогал мне преодолевать мой конь. Он оказался очень выносливым, понятливым, и я не раз поминал добрым словом паниматку, сделавшую мне такой подарок во взрослую, самостоятельную жизнь.

Думаю, что и по молитвам моей матери в Остроге я сразу оказался в кругу благоверных и благоразумных людей.

Горя любовью к Православию, его милость князь Василий-Константин Острожский задумал совершить пречестное дело, превосходящее все остальные его деяния, — издать книги Ветхого и Нового Завета на языке славянском[5]. И я был счастливым свидетелем и немного участником это­го богоугодного начинания.

Мы въехали в Острог, когда солнце начинало клониться к закату. По сравнению с Киевом этот застроенный деревянными домами город казал­ся небольшим местечком. Но он являлся родовым гнездом князей Острож- ских, столичным городом Волыни, а его милость Василий-Константин был богаче польского короля. Высокая каменная стена опоясывала весь город, имевший несколько ярусов замок хорошо укреплен, и в нем, и во­круг него располагалась тысяча отборных служилых людей князя.

Мы попали в острожский замок, когда там начался обильный ужин по случаю удачной охоты. Меня усадили за длинный стол в столовой избе на втором этаже замка. Жарко пылали дрова в камине, изукрашенном израз­цами, а на столах лежали груды печеного мяса диких кабанов, оленей и лосей. Разгоряченные охотой и малвазией[6], охотники громко рассказы­вали о своих удачах. Я не пил ни малвазии, ни меда, но зато, настрадав­шись от скудного питания в пути, отдал должное печеному мясу, которое показалось мне удивительно вкусным.

Затем меня отвели в комнату на первом этаже замка, и я сразу же креп­ко уснул. Проснувшись утром, увидел в небольшое окошко рядом храм во имя Успения Пресвятой Богородицы. Комната, в которой ночевал, была невелика. Узкая скамья для сна, стол с письменными принадлежностя­ми — гусиными перьями, перочинным ножиком, циркулем, линейкой, линовальной доской, скребками, чернильницами, свинцом — и деревян­ный табурет — вот и вся обстановка. В углу — распятие.

 рекомендуем сервисный центр


[1] Часослов — богослужебная книга, излагающая состав и порядок обществен­ного богослужения.

Упупа (юж.) — удод.

Бурдюг — старинное жилье запорожских казаков, полуземлянка.

[2] Преподобный Феодосий умер во второй половине XIX века. Память его чтится 28 августа по старому стилю (10 сентября по новому).

[3] Князь Константин Иванович Острожский (1460-1530) — найвысший гетман Великого княжества Литовского. Построил в Вильно храм Святой Троицы и свя­того Николая, там же содействовал перестройке храма Пречистой Богородицы, в Остроге обновил замковую церковь.

[4] Князь Константин Константинович Острожский (1527-1608) — предводи­тель волынского дворянства (маршалок), киевский воевода.

[5] Так тогда назывался церковнославянский язык.

[6] Мальвазия (малвазия) — нежное сладкое вино; приготовляется из одного сорта винограда, растущего в Морее (средневековое название полуострова Пело­поннес на крайней южной оконечности Балканского полуострова, в южной части современной Греческой республики), близ гор. На Руси мальвазия появилась в X веке, после Крещения, как один из церковных предметов — ею причащали в православном обряде. Тогда она была очень дорогой и вне церковных обрядов употреблялась редко. Со временем импорт этого вина увеличился, к тому же маль­вазией начали считать и сладкие вина, произведенные в Болгарии и Молдавии. Это значительно снизило цену и способствовало более широкому употреблению этого вина.