Каталог статей.


Александр Македонский. Погибший замысел. Эпилог. 2

Сердце Гефестиона заныло желанием, и, несмотря на кощунственность своего хотения — над заходившимся в беспросветном отчаянии Александром, это стремление было оправданным, естественным — губы сына Аминтора потянулись к устам Орестида. Спаянные одной любовью слились в поцелуе, как бы утверждая своё единство ещё и этим лобзанием. 00

замена компрессора в холодильнике

      — Чертовски трогательно. — Павсаний разомкнул связь.

      — Как?

      — «Чертовски» — ещё один неологизм, почерпнутый мной в этом мире. Значит «очень». — И Орестид снова улыбнулся.

      — Я не представлял, что мы когда-нибудь сольёмся вот так — двое в единой любви к третьему.

      — И надеясь, что скоро эта идиллия разобьётся.

      — Даже желая её быстрейшего разрушения.

      — Пока мы вместе, а что будет, когда Александр поднимется к нам?

      — Снова раздел. Будем по разные стороны, справа и слева от нашего бога.

      — Его вечными атрибутами — сподручные рядом, как у Зевса. Александр — точно божественный, оракул в Сиве вещал не зря.

      — Не передерёмся?

      — Зачем? — удивился Павсаний. — Ведь всё известно. Тебе — львиная доля, мне — кусочек. Я принял это уже давно, это справедливо, я не роптал ещё там… Да от него и кусочек — целая Вселенная…

      Рука Гефестиона обвила шею под шапкой сильно вьющихся золотисто-русых волос.

      — Бери сколько сможешь…

      Но идиллия была разрушена раньше.

      — Ля-ля, ля-ля, воркуете, как голубки, и так же нежно милуетесь. Обязательно насплетничаю Александру, когда он сюда заявится, чем вы занимались, пока он страдал. Не будет больше кивать на моё недонесение…

      Гефестион не обернул головы, он знал, кто стоит за его спиной, просто улыбнулся и потупил взгляд.

      — Филота, ты ведь простишь его? Он просто очень боялся, что его остановят.

      — Я знаю. Но… может быть, он бежал от своего спасения. К своей смерти, — несмотря на венок на своей голове, сын Пармениона быстро поменял шутливое вступление в разговор на философский уклон. — Может быть, надо было именно остановить его в тот момент — и всё бы сложилось по-другому. Мы все в чём-то виноваты: ты, — пояснил Филота, обернув голову к Павсанию, — убил Филиппа, добывая корону любимому, ты думал, что творишь благо во имя своей любви, творишь нужное ей… но, отправляясь в поход, Александр разбазарил наследство Филиппа и заигрался на дальнем востоке; мой отец должен был более решительно и жёстко пресекать стремление царя во имя его же самого, его же власти и безопасности Македонии, но он возражал слишком мягко; ты, Гефестион, был недостаточно критичен, разбирая его поступки, и слишком быстро обелял… Однако всё это не отменяет того неправедного, что он натворил. Он будет жестоко страдать, и я понимаю, что это тяжело… на своём опыте, — выделил Филота. — Не знаю, полностью ли он разочтётся с провидением, но я не смогу забыть ни свою боль, ни смерть моего отца — тем более злодейское убийство, чем более мой отец мог его предвидеть и упредить наймитов Александра, сыграв в его собственную игру, а желавших смерти царю, тогда уже Азии, было довольно.

      — Тем лучше, — ответил Гефестион. — Значит, война Александру обеспечена.

      — Гражданская, — усмехнулся Филота. — Вряд ли это то, чего он хотел.

      — Ах, Филота! Да ведь тринадцать лет назад он с гражданской-то и начал! — И Гефестион счастливо засмеялся.

      — Гм, — осёкся Парменид, но последнее слово решил оставить за собой. — Да, как это я забыл, что Александра внутренние распри не остановят, если он вступил на трон после того, как его отца Орестид ухайдакал по сговору с любимым и его мамочкой. Ну что ж, война так война…



      Мир, в который попал Гефестион, был прекрасен и удивителен, краски поражали чистотой и насыщенностью, пейзажи — великолепием. Аминториду было ни жарко, ни холодно, но он мог ощущать прохладу или тепло, когда хотел этого; ни голод, ни жажда не заявляли о себе, но от глотка воды и куска хлеба можно было получить наслаждение; опускаясь на траву, он чувствовал её мягкость, но по его ногам не начинали ползать муравьи, букашки и прочая мелкая живность, как и мухи с комарами не досаждали ни людям, ни лошадям. Здесь тоже были день и ночь, светильники, зажигаемые в сумерках, не чадили, и Павсаний показал Гефестиону, как и чем можно ещё рассеивать мрак. Здесь шли дожди, но и они были благодатны и не расквашивали почву в непролазную грязь. Будущее и другие пространства потрясали возможностями, размерами и многообразием — этому нельзя было не изумляться, но в сердце было одно. Его Александр.

      — Павсаний, наверное, мы совершаем кощунство? Как мы можем желать его смерти? Я понимаю, что его жизнь сейчас — мучение, но, может быть, он оправится от бед и несчастий?

      — Ты же сам не веришь в это, и он не верит. К тому же от нашего желания ничего не зависит, здесь нам доступно многое, но над провидением мы не властны.

      — А Неарху я не желаю скорой смерти.

      — Он писатель, он должен оставить потомкам историю путешествий и открытий, свои воспоминания, свой взгляд на царство и царствование Александра.

      — Пусть там ему будет хорошо, — пожелал Гефестион. — А как ты жил здесь все эти тринадцать лет?

      Павсаний улыбнулся.

      — Я? Смотрел. Сначала — с гордостью, потом — с сомнением, потом — с тревогой…

      — И под конец — с отчаянием?

      — Нет. — Орестид отрицательно покачал головой. — Нет. Когда чувствуешь необратимость, перестраиваешься — и с этого момента начинается ожидание. — Курчавая голова уткнулась в шею Гефестиона — длань Аминторида легла на русые завитки. — Как же я буду ревновать Александра, когда он сюда прибудет!

      — До такой степени, что в отместку закрутишь роман с Филотой? — Гефестион шутливо ткнул сына Кераста в бок.

      — Это вряд ли. Он и тут гордец и хвастун… А чертовски интересно, как Александр будет разбираться со всеми, кого извёл. Нам предстоят драмы не беднее греческого театра.

      — Но мы же будем за него.

      — Да. Как тогда. И в Пелле, и в Эгах. У нас с тобой одна профессия — любимого защищать. Ты доволен?

      — Мне не нужно иной доли.

      — И мне тоже.

      Соприкасаясь головами, предвкушая скорое служение, они смотрели на стенания и метания Александра. Лбы прорезали морщинки, руки пожимали друг дружку.

      — Ничего, ничего, он пройдёт, уже меньше он должен миру за своё дурное, уже много меньше…



      Пролетела зима, отшумела весна, настало лето. Прошла первая половина дайсия, Александр упал, не допив чаши вина на пиру у Медия, на последнем в своей жизни пиру.

      — Финал. О боги… Неарх, помоги ему!



      Шёл двадцать восьмой день дайсия.

      — Павсаний, как? Как лучше, где нам встать? — Гефестион не находил себе места. — Чтобы ему было легче, чтобы он сразу принял нашу помощь… О боги, сжальтесь, умерьте его мучения!

      — Оборвите их быстрее. — Орестид тоже был бледен — смертельно, как сказали бы на земле, в подлунном мире.

      Губы отходившего в иные пределы попытались раскрыться в беззвучном «иду».

      Струны сопричастия в Гефестионе натянулись до предела и держали Александра, зависшего над своим отстрадавшимся телом, — это была не лодка Харона. Александр обернул посеребрённую сединой голову.

      — Пей, Ксандре, вдохни! — Гефестион привлёк к себе любимого, вплетаясь пальцами в спутанные пряди и выдыхая глоток жизни после жизни в родные уста — это он ощущал, но движением была мысль.

      — Гефа…

      Гефестиона отшвырнуло велением свыше, на Александра низринулся поток.

      — Держись, Ксандре, держись! Это последний переход к бессмертию!

      Горел храм Артемиды, кони Филиппа выигрывали скачки, гремела гроза, на крышу дворца в Пелле садился орёл. Губы Олимпиады ласково шептали: «Мой Ахилл». Цвело лето, Клит нёс на руках прелестного мальчика, смежившего веки в одуряющем буйстве природы и удивительных открытий. Изумительной красоты отрок входил во двор, и именно к нему надо было подкатить мяч, будто упустив его. Мальчик остановил мяч и бросил его обратно владельцу. В улыбке сверкнули белые молочные зубки. Обернись, входя за отцом во дворец, улыбнись ешё раз, мне б напиться твоей улыбкой допьяна, да вовек не надышаться ею… Вторая встреча, Миеза, ночь холодной зимы, тянущиеся друг к другу руки, сплетение в первом объятии, нега детского томления…

      Картины становились жёстче. Меды, Херонея, первый десяток убитых, сотня, тысяча, десятки тысяч, разрушенные города. Руины оборачивали время вспять и возносились вновь стройными зданиями до небес, мертвецы, свои и чужие, вставали из могил, скалывали льды Паропамиса, взрывали песок Гедрозии, всплывали вверх над водами Тигра. Филота, Парменион, Клит, Каллисфен… Их глаза смотрели на Александра с укоризной, они требовали расплаты — и всё это тянуло вниз, засасывало не на дно, а в какой-то беспросветный тысячелетний мрак, все силы уходили на это невозможное возрождение дворцов из разрухи, на воскресение убиенных, на уворачивание от копья и меча — своих собственных, почему-то поражавших теперь владельца. От этого надо было отпрянуть, но сил не оставалось. Если бы… если бы не рука, протянутая сверху, и не клич, заставлявший голову подниматься, а тело — рассекать обрушившийся на него поток. Любовь, любовь парила сверху и побеждала бесновавшиеся водовороты. «Ещё чуть-чуть, ты сможешь. Во имя всего, что у нас было», — заклинал глас свыше —

      — и Александра выкинуло на плечи Гефестиона.

      — Гефа… — прошептали плохо слушающиеся губы.

      — С прибытием, Ксандре!

      Александр всхлипнул и повис на родных плечах.

      — Гефа, это не сон?

      — Это пробуждение.

      — Мы наконец вместе. О боги, сколько я этого ждал… — Обретший наконец своего возлюбленного не размыкал объятий, голубые глаза смотрели куда-то вдаль, ничего не видя перед собой, только шея ощущала биение жилки на шее рядом. — Не отпущу, не отпущу вовек. Неужели всё это кончилось. Нет отчаяния, нет горя… — И Александр зарыдал.

      — Плачь, Ксандре, плачь. Теперь можно, теперь твои слёзы — отрада, а не терзание… — У Гефестиона голос тоже предательски дрожал.

      — Ты забыл, — прошептал Аминториду на ухо Павсаний и провёл по густой золотистой гриве Александра рукой, снимая изнеможение и усталость последней скачки.

      — Павсаний, и ты здесь! Родной, любимый, милый, как же ужасно я распорядился твоим даром…

      — «Ужасно»? — да о тебе тысячелетия легенды будут слагать, в твою честь будут склонять головы императоры — о каком боге ещё столько напишут, какой гений восславят выше? О, а вот и ещё встречающие.

      Перита, конечно, не смог не обогатить трогательную сцену своим присутствием. Почуяв, что сильно задержавшийся хозяин наконец-таки явился, верный пёс галопом мчался к слившейся в расставании с земными бедами троице, ни в одной погоне за львом мощные лапы не несли сильное тело так стремительно. Александр вис на Гефестионе и Павсании, как простыня, — и, растолкав последним прыжком Аминторида и Орестида, Перита повалил хозяина на землю и облизывал ему лицо, жалобно поскуливая в обнимавших его руках от счастья и естественной на него реакции.

      — Ну вот, и первый поцелуй, и первый оргазм нам не достался, — вывел сын Кераста. — Но, чёрт побери, я не ревную.

      — Раньше сказал бы, что даю голову на отсечение, но теперь просто уверен, что Буцефал не намного отстанет.

      Гефестион тут же получил подтверждение только что сказанному — верный боевой конь тоже прознал (одним богам ведомо, как), что его царь, его друг, его вечный союзник в ратных боях за славу и доблесть уже покинул юдоль печалей и бедствий и прибыл в прекрасные пределы. Буцефал подлетел стрелой, копыта взрыхлили землю, тёплые губы ласково толкнулись в руку хозяина. Александр обернулся и обнял коня за шею. Верный доуг косил на хозяина круглым глазом, а одуревший от абсолютного счастья хозяин ласково трепал гриву и гладил белую отметину на голове. Великолепное создание сложило передние ноги и опустилось, приглашая боевого товарища к себе на круп.

      — Я… на чуть-чуть… — Александр взлетел на Буцефала, мелькнуло белым стройное сильное бедро.

      — На минуточку, больше не отпустим.

      — Как?

      — На одну шестидесятую часа. Смотри на Филоту с Клитом не наткнись!

      Александр умчался, Гефестион и Павсаний посмотрели друг другу в глаза.

      — Он неисправим.

      — Таким и любим.

      Александр нёсся вперёд, Буцефал летел во весь опор, Перита, вне себя от счастья, оглашая счастливым заливистым лаем окрестности, догонял прекрасного наездника на изумительном коне.

      Грудь сына Зевса распирало от счастья, ветер бил в лицо. Боль, стенания, невозможные телесные и душевные муки истаяли вмиг, от них не осталось и следа. «Как же я счастлив! Сколько здесь света! И никто не отнимет у меня Гефестиона! И Павсания! Я так соскучился!» — Александр развернул Буцефала и поскакал к своим верным друзьям.

      — Ну как, понравилось? — кричал Гефестион, когда любимый ещё не слез с коня.

      — Не то слово! И как же всё здесь прекрасно по сравнению с тем, что я оставил! — сын Зевса спешился, кинул безразличный взгляд на диадохов, сцепившихся над его телом, и перевёл его, уже загоревшийся страстью, на Аминторида. — Никогда, никогда не разлучусь теперь с тобой! До чего же здесь вольно! Поля асфоделей, Элизиум — как называется это царство?

      — Небесной Александрией. Ты же завоюешь его для своей славы и для нашей любви? — спросил Гефестион.

      — Обязательно.

      — А за ним сотни миров и мириады звёзд — скучать тебе не придётся. — В глазах  Павсания сияло солнце, он снова был рядом с царственным красавцем. — Это дело для тебя — царя и бога.

      — Мы всё пройдём. Мечом и любовью. — И Александр бросился на зелёную траву, увлекая за собой Гефестиона и Павсания.